Элеанор Каттон - Светила

Даже в лучшем своем костюме, с расчесанными и напомаженными волосами, в начищенных ботинках и с надушенным платком, мистер Адриан Мади был и вполовину не так хорош собою, как его младший сын. Весь его облик нес на себе неизгладимый след многолетнего пристрастия к спиртному – под глазами мешки, нос опухший, лицо неизменно раскрасневшееся, – а в движениях его не было никакой плавности, никакой грации. Ковылял он тяжело и неуклюже, на негнущихся ногах; озирался по сторонам беспокойно и настороженно; пальцы, все в желтых пятнах от курева, либо шарились в карманах, либо нервно теребили лацканы.

Выбравшись из лодки, что доставила его с парохода на берег, Мади-старший постоял минуту, потянулся, разминая затекшие, ноющие мышцы, похлопал себя по всему телу. Велел отнести багаж в гостиницу на Кэмп-стрит, обменялся рукопожатием со стоящим тут же таможенным офицером, грубовато поблагодарил гребцов за труды и наконец, сцепив руки за спиной, зашагал по Ревелл-стрит. Он прошелся по улице из конца в конец, сперва по одной стороне, затем по другой, хмуро заглядывая в каждое окно, внимательно изучая лица прохожих и никому не улыбаясь. К тому времени толпа, собравшаяся перед зданием суда, уже рассеялась, а бронированная повозка с телом Фрэнсиса Карвера вернулась в Сивью; двойные двери были не только закрыты, но и заперты. Проходя мимо, Мади-старший едва удостоил Дворец правосудия взглядом.

Наконец он поднялся по ступеням хокитикской почты и, оказавшись внутри, встал в очередь к окошку. А пока ждал, достал из бумажника сложенный листок и развернул его одной рукой на груди.

– Мне нужно, чтобы вот это дошло до некоего мистера Уолтера Мади, – заявил Мади-старший, когда подошла его очередь.

– Обязательно, – пообещал почтовый работник. – Вы знаете, где он остановился?

При этих словах колокол на уэслейской церкви прозвонил пять часов.

– Мне известно только то, что он в Хокитике уже несколько месяцев, – отвечал Мади-старший.

– В городе? Или на приисках?

– В городе.

– В гостинице? Или палатку разбил?

– Я бы предположил, что в гостинице, но наверняка не скажу. Уолтер Мади его звать.

– Никак, ваш напарник?

– Нет, сын.

– Я поручу курьеру его отыскать, а заплатите уже по доставке, как только адресат обнаружится, – проговорил почтовый работник, черкнув на бумаге имя. – Вам придется оставить залог в размере шиллинга, но, если мы найдем его уже завтра, мы вернем вам шесть пенсов.

– Отлично.

– Вам конверт или просто запечатать?

– Конверт, – попросил Мади-старший, – но погодите минутку: я хочу еще раз перечитать письмо.

– Тогда отойдите в сторонку и возвращайтесь, как будете готовы. Через полчаса окошко закрывается.

Адриан Мади так и сделал. Разгладил листок на стойке и пальцем пододвинул ближе к свету.

Хокитика, 27 апр. 66 г.

Уолтер, умоляю, прежде чем возьмешься судить меня, дочитай письмо до конца. По почтовому штемпелю ты поймешь, что я в Хокитике, как и ты. Я остановлюсь в ГОСТИНИЦЕ «ТРЕЗВОСТЬ» на Кэмп-стрит; адрес тебя, конечно же, удивит.

Ты давно знаешь меня за эпикурейца. Так вот, теперь я еще и стоик. Я поклялся, что в этой жизни больше ни капли в рот не возьму, и с тех пор ни разу своего обета не нарушил. Во власти раскаяния, я кратко изложу здесь подлинные свои намерения, каковые моя приверженность к зеленому змию свела на нет или даже исказила за последние годы.

Я покинул Британские острова по причине долгов, и только долгов. У твоего брата Фредерика был знакомый на прииске в Лоренсе, в Отаго, и, судя по его рассказам, золото там гребли лопатой; Фредерик решил к нему присоединиться. Ты на тот момент находился в Риме и собирался перезимовать на континенте.

Я решил уехать тайно, в надежде, что вернусь богачом еще до конца года. Признаюсь, к решению этому меня подтолкнула позорная причина: в Лондоне, да и в Ливерпуле, жило несколько человек, от которых я предпочел бы скрыться. Перед отъездом я назначил моей жене сумму в двадцать фунтов – все, что осталось от моих сбережений. Много позже я узнал, что это обеспечение к ней так и не попало: деньги украли, причем тот самый человек, который должен был их доставить (мерзавец ПИРЗ ХАУЛЕНД, да живет он в ничтожестве и да сдохнет в сточной канаве). К тому времени, как это выяснилось, я уже был в Отаго, на другом конце света; более того, я никак не мог с ней связаться: ведь, чего доброго, меня стали бы преследовать, а то и засудили бы за многочисленные оставшиеся безнаказанными преступления и невыплаченные долги. И я так ничего и не предпринял. Я смирился с тем, что жену, в сущности, бросил, помолился Господу, чтоб простил меня, и продолжал вкалывать на руднике вместе с Фредериком.