Мартина Боргер - Кошачьи язычки

Когда начались танцы, Папашка подсел к Марго и говорил с ней около часа, ведь она не могла танцевать. Я все время держала их в поле зрения, опасаясь каких-нибудь неприятностей. Например, она потеряет сознание и упадет со стула или подавится, потому что она слишком жадно ела. Но все прошло гладко. В основном говорила она, и мне оставалось надеяться, что она не особенно мучает его подробностями своих женских болезней. На ней было фиолетовое шелковое платье с блестками, купленное специально для этого случая и конечно же недешевое, но рядом с Папашкой в смокинге она выглядела как жирная тетка из цирка.

Несмотря ни на что, я ей все-таки симпатизировала. Она была доброжелательной и совершенно беззлобной. И что примечательно, когда потом она действительно серьезно заболела и страдала от страшных болей — ее необъятное тело разрушал рак, — она никому не досаждала жалобами и переносила муки с поразительным терпением. Перед самой кончиной она только и делала, что трогательно благодарила меня за то, что я ее навещаю. Всегда радовалась моему приходу.

Другое дело — Эрих. Под конец он превратился в несносного старого зануду, вечно всем недовольного. После смерти Марго он впал в полный маразм, уверенный, что на дворе все еще 40-е. Ему казалось, что вовсю идет война, и он рубил на дрова столы и стулья. Ахиму не оставалось ничего другого, как продать крольчатник в Вильгельмсбурге и поместить Эриха в дом престарелых в Куммерфельде. Персонал его терпеть не мог, и даже наши щедрые денежные пожертвования не могли изменить положения. Власть денег не безгранична.

Надеюсь, Ахим никогда не станет таким, как его отец. Кстати сказать, пока он мне ни разу не позвонил. Если честно, я жду его звонка, специально оставила ему телефон отеля. Мне надо знать, что ему меня не хватает, что он тоскует по мне и хочет слышать мой голос, что он за меня волнуется. Он должен сказать, что я ему нужна, что он меня любит. Конечно, я и так это знаю, но мне необходимо это услышать, прямо сейчас. А не тогда, когда у него появится подходящее настроение.

Когда-нибудь я расскажу ему, что со мной произошло. Хотя очень боюсь. Не потому, что я ему не доверяю, а потому, что мое признание откроет новую фазу в нашей совместной жизни, которую мне придется легализовать. Если я открою ему правду, наша жизнь не сможет остаться прежней. Его, моя, жизнь наших детей.

Поймет ли он мое признание? Сумеет ли отнестись ко мне с сочувствием? Останется со мной? Когда-то у алтаря он обещал чтить и любить меня и в горе и в радости. Ой, что это там впереди? Кажется, повозка с лошадьми. В жизни не каталась на повозке. — Может, наймем фиакр? Проедемся вокруг пруда. Ты как, Додо? Честно?

Мы уселись в повозку и покатили вокруг озера, название которого я про себя перевела как «воды любви». Помню, в детстве, впервые прочитав историю о Тристане и Изольде, я целый день рыдала. Старик с Сюзанной думали, что я заболела, но я скорее откусила бы себе язык, чем призналась, что меня так расстроило.

Нет, не расстроило. Навело безмерную тоску. Я почувствовала, что такое на самом деле существует: великая безоглядная любовь одного человека к другому, когда жить без него невозможно. Так любили друг друга мои родители, и их совместная смерть — тому доказательство. Я знала, что и со мной это случится. Только для этого я рождена. Я была Изольдой и ждала Тристана. Моя жизнь у Сюзанны и Старика — не более чем временное недоразумение, от которого я скоро избавлюсь. Наверное, это было лучшее время моей жизни. Время невинного и тайного ожидания.

Как-то вечером, вскоре после того как мы праздновали одиннадцатый день рождения Додо, Старик затащил меня в свою спальню. Сюзанны не было дома, ушла куда-то со своими чашками и горшками. Он начал мне угрожать, пугал, что расскажет ей, какая я нехорошая девочка и какими неприличными вещами занимаюсь… В общем, типичное поведение извращенца. От страха я позволила ему делать все, чего он хотел. Пережить этот ужас мне помогли мысли о Тристане и Изольде, я представляла себе, как они мирно лежат друг подле друга возле чистых зеленых вод, окруженных весенним лесом — высокими деревьями с мягкими светлыми листьями, которые можно есть, как листья бука на берегу Пиннау, там, по дороге к спортплощадке.

Я не плакала, но чем тут гордиться? Сегодня я это понимаю. Говорят, перед смертью человек в одно мгновение заново переживает всю свою жизнь. Еще раз испытывает все чувства и ощущения. Если это и в самом деле так, значит, мне придется еще раз лежать на их супружеской кровати, и видеть желто-лиловые квадраты, и Старик опять будет зажимать мне рот, втискивая в меня свой огромный хвост. И он еще раз разорвет меня.