Алексей Кирносов - Два апреля

- Вам показалось, - сказал Овцын.

Марат Петрович опять закурил, переместился на батарее, спросил:

- Может, определиться еще разок, чтобы для полной гарантии?

- Рановато, - сказал Овцын. - Рассказывайте.

- Рассказывать-то нечего, - произнес старпом и помолчал. - Ничего захватывающе интересного не случилось... Подвинул я стол к кровати, расставил еду, посуду. Она приподнялась на локте, плечико прикрыла. Смотреть на нее - и ничего больше не надо. Обхватило это чудо ладонями стакан, дует, отхлебывает, обжигается. На меня умиление накатило. Бывают же, думаю, такие девы на свете. Таким, наверное, стихи посвящают. Я помню чудное мгновенье... Она наелась, повеселела. Спрашивает:

«Вы будете мне писать?»

«Буду», - говорю.

Она смеется:

«Как же вы будете? Вы же не знаете ни адреса, ни имени!»

«Дойдет, - говорю. - Гогланд не велик».

Она все улыбается, спрашивает:

«Почему вы не интересуетесь, как меня зовут? Вам безразлично?»

«А зачем? - говорю. - Ты одна. Такой больше нет. Тебе не надо имени. Не перепутаю».

Не знаю, как она меня поняла, только замолчала, нахмурилась. И я молчу, смотрю на нее. Долго смотрел, голова закружилась. Времени не ощущаю. Она закрыла глаза, сказала:

«Не обижайтесь, милый. Я очень намучилась в море. Не обижайтесь, если я сейчас засну».

«Спи, - говорю. - Ты еще лучше с закрытыми глазами».

Она чуть улыбнулась, глаза не раскрыла, спрашивает:

«А вы здесь будете, когда я проснусь?»

«Нет, - говорю, - не будет меня. С четырех моя вахта. А в шесть выход. Пойдем на Большой Тютерс, потом в базу. А если я не вернусь на судно, все равно найдут. На Гогланде не спрячешься».

Она повернулась ко мне, глаза широко раскрыты:

«А ты хотел бы спрятаться?»

«Смешно, - говорю. - Разве будет счастье, если прятаться?»

Смотрю - она уже спит. Я долго еще сидел. Плиту протопил, чтобы ей было тепло утром. Три, полчетвертого, а мне никак не уйти. Без четверти оторвал себя от стула, поцеловал ее губы в отчаянии... Она не пошевелилась, прошептала: «Иди, милый...»

Добежал до судна точно к четырем. А когда отходили, на молу под фонарем она появилась... Такая история. С тех пор как прохожу мимо Гогланда - в душе демисезон.

Старпом внезапно расхохотался, добавил громко:

- Скорее всего, не могу себе простить, что только одни раз поцеловал ее.

- Писал ей? - спросил Овцын.

Старпом опять закурил.

- Пробовал, - сказал он. - Много раз пробовал. Не получалось. Слова в русском языке для такого дела простоваты... Вот если б по-итальянски!.. Пора определить местечко, а то за разговорчиками и в Финляндию уплыть недолго.

Старпом запахнул куртку и ушел пеленговаться.

- А я думал, Марат Петрович бабник, - сказал рулевой Федоров.

- Думать будете после вахты, - обрезал Овцын. Он очень не любил, когда человек, стоящий за штурвалом, раскрывает рот. - Кстати, не пересказывайте этого своим приятелям.

- Что вы, Иван Андреевич, разве можно! - сказал Федоров.

Вернулся старпом, нанес на карту пеленги маяков.

- Идем как; по рельсам, - сказал он. - При таких компасах да при такой погоде капитану можно и поспать.

- Капитан выспался, - сказал Овцын.

Спать и вправду не хотелось. Он подумал, что неплохо было бы сейчас выпить чаю, да устраивать в такое время чай хлопотно. И кок и буфетчица спят, плита холодная. Он вышел на мостик, поглядел на маяки, на близкие огни «Шального». Вспомнил вчерашнюю ссору. «Надо помириться, -подумал он.- Борис прав, поносил за дело». Озябнув на майском ночном ветерке, вернулся в теплую рубку.

- Что там в мироздании? - спросил старпом.

- Порядок, тишь и благолепие, - сказал Овцын и устроился в правом углу у машинного телеграфа.

С шорохом раскрылась дверь, зашла нагруженная Ксения.

- Куда это поставить? - спросила она. - Темно, я не вижу.

Старпом метнулся, отодвинул карту, принял у Ксении поднос и чайник, поставил на стол. Он включил щелевую лампу, освещавшую только поверхность стола, сказал восторженно:

- Вы сама доброта, Ксения Михайловна. Вы угадали мою сокровенную мечту. - Он уже наливал чай. - Я мечтал именно о чае с теплым пирожком! Иван Андреевич, вам сколько ложек?

«И мне дадут», - про себя усмехнулся Овцын,

- Я не хочу чаю, - сказал он.

Вдруг он увидел себя со стороны, будто другого человека, и стало мерзко за эту мелкую, никчемную, обидную для Ксении ложь. Но никак было не заставить себя сказать, что он хочет чаю, что думал об этом, и рад, что Ксения принесла чай, и понимает, что она принесла чай ему, а не старпому.