Добрица Чосич - Время смерти

— Ура, ура! «Эй, трубач с бурной Дрины», «Ой, Сербия, мать родная…»

Песня и крики заглушали слова подполковника Глишича.

Вверх взлетели шапки. Все обнимались и целовались друг с другом. Данило История прыгал на месте и громко пел.

Бора Валет куда-то исчез. И весь батальон мгновенно рассыпался. Никто не заметил, как уехал подполковник Глишич со своим штабом. Иван застыл на том же месте, где стоял в строю. Один. И, заметив на дереве умолкшего скворца, растерянный, разочарованный, напуганный радостью своих товарищей и еще чем-то, что не было полем боя и смертью, пошел к казарме, но потом вдруг свернул к тюрьме.

Тюрьма гудела от песен и криков нарушителей дисциплины: «Долой нашу Бастилию! Мы тоже капралы! Хватит дисциплины, давай бой! Вперед, на Вену!»

Богдан Драгович слушал и не понимал, что происходит. Он лежал на нарах, накрыв голову курткой; лицо будто окаменело, боли не чувствовал; прижимая размягчившуюся свечу к местам побоев, он вдыхал запах воска, полный тоски: почему всякий раз, когда арестовывают, его бьют по лицу? Почему люди бьют друг друга по взгляду, по слову, по смеху? И до каких пор человек человека будет бить по лицу и по глазам?

Его звали, кулаки стучали в дверь камеры. Он поднялся, натянул куртку:

— Что надо?

— Это я, Иван. Я сказал Глишичу, что это я бросил банку в Кровопия. Тебя наверняка выпустят. Завтра в полдень мы выступаем на фронт.

— Поэтому такой шум?

— Радость непостижимая! Батальон идет на Крагуевац в распоряжение Верховного командования, а там нас распределят по частям.

— Когда будем в Крагуеваце?

— Вероятно, послезавтра.

— Сегодня ночью я сбегу и пойду с вами. Узнай точно, когда уходит эшелон. Беги в Скопле и отправь телеграмму. Записывай.

— Я запомню, не беспокойся. Говори.

— Наталии Думович, село Прерово, почтовое отделение Паланка. Послезавтра прибываем в Крагуевац. Жди меня на вокзале. Богдан. Повтори. — Он прислонился лбом к двери, но заныли места побоев на лице, и он отшатнулся.

Иван повторил текст и возбужденно продолжал:

— Прерово — родная деревня моего отца. Ты был в Прерове?

— Нет. Наталия — студентка с философского. Ее отец учитель в Прерове.

— Если не погибнем, то есть когда дадут увольнительную, давай махнем в Прерово? Там у меня дед, дядя, брат. Может, и эта Наталия мне родственница. Вот здорово было бы.

— Поторопись, пожалуйста.

— Правда, что тебя Глишич бил?

— Правда. Загляни в аптеку и купи какую-нибудь примочку. Как я такой появлюсь перед ней?

Богдан уперся ладонями в дверь камеры. Из казармы доносилась песня и веселые крики. Вот такой, изуродованный, с заплывшим глазом, может, последний раз с нею увижусь.

— Ты еще не ушел, Иван?

— Я тебе должен что-то сказать. Наверное, это неуместно. Но ты сейчас не видишь моего лица, и я могу. Понимаешь, все пачкается. Я имею в виду, как и руки. Чувства уродуют, как и тело. В казарме особенно. В эти жуткие дни для меня важны два существа. Важны столь же, как отечество. Это великая вещь, Богдан. Я писал ей о тебе и о том, что ты для меня здесь значишь.

— Кому ты писал?

— Прости, я не сказал. У меня есть сестра, Милена. Она санитаркой в Валеве.

— Твоя родная сестра?

— Да, единственная. Это совершенное создание. Если такие бывают между людьми. Я ее обожаю.

— А девушка у тебя есть, Иван?

— Нет. Собственно, я влюбился, но она меня покинула весьма примитивно. Убежала с каким-то болгарином. Но у меня есть сестра.

— У меня тоже есть. Только это совсем другое.

Они молчали, глядя друг на друга через отверстие в толстой грязной двери камеры.

— Я, Иван, знаю многих мужчин и девушек, которые заслуживают того, чтобы ради них перевернулся мир.

— А я сомневаюсь в людях, которые любят многих людей. Поговорим об этом на фронте.

И Богдан услыхал, как Иван помчался, крича на часового. Богдан зашагал по камере, размышляя о том, как ему убежать, если ночью его не выпустят отсюда.

Дверь распахнулась, часовой улыбался:

— Поздравляю, господин капрал. Ты что, не веришь? Слышишь, как празднуют производство в капралы? Поторопись, тебя Глишич ждет.

Богдан молча застегнул куртку и вышел, уверенный, что освобожден. Если Глишич будет стоять у окна и ждать его, повернувшись спиной, он уйдет без приветствия.

Однако Глишич встретил его в пелерине, застегнутый на все пуговицы, отдал ему честь согласно уставу, прежде чем Богдан сам успел это сделать.

— Я дам тебе возможность исполнить свой долг перед отечеством. Я откладываю твое наказание. Когда прибудешь на фронт, доложи командиру своего полка, что за тобой тридцать дней ареста. И как только на фронте будут подходящие условия, отбудешь наказание. Ступай в роту. Завтра в двенадцать вы выступаете в Крагуевац.