Добрица Чосич - Время смерти

— Я плохо тебя расслышал.

Драгович не уловил иронии в голосе, в неподвижности офицера и сказал громче:

— Вы не считаете, что мы очень несчастный народ?

— Почему?

— И потому, в частности, что в Сербии сначала появилась машина для производства аппаратов убийства, а лишь потом машина для улучшения условий труда. Как вам известно, первой нашей фабрикой стала мастерская по производству артиллерийских орудий. Первое железо, которое мы расплавили в Сербии, было употреблено не для плуга и инструмента. Мы отлили из него пушечный ствол. И покупали не металлические плуги и машины, а орудия и винтовки.

— И?

— И мы ковыряем землю сохами, зато имеем на вооружении новейшую гаубицу.

— И поэтому, говоришь, мы несчастный народ? — Глишич не шевелился, только голос у него, быть может, чуть дрогнул.

— Да, господин подполковник. Властолюбцы толкнули Сербию на самый несчастный путь. Мы стали бедной, погрязшей в долгах, жульнической странишкой с самыми большими политическими амбициями. Мы хотим объединения Сербии, мы хотим большого государства, а все это зиждется на мужицком и рабочем горбу. — Богдан сделал шаг вперед и повысил голос: — Что получил народ после войны с турками, болгарами, албанцами?

— Ты меня спрашиваешь? — прошептал офицер, по-прежнему неподвижно глядя в окно, в темноту.

— Не вас лично. Вы честный человек, но вы в заблуждении. Вы… — Он умолк, потому что командир Студенческого батальона резко повернулся и посмотрел на него, как всегда, с угрозой.

— Встать смирно! — прошептал он.

Богдан разочарованно встал по стойке «смирно», не сводя глаз с лица Глишича — выражение страдальчества на нем, подчеркнутое необычайно длинными и острыми усами, пугало.

— Я спросил тебя, кем ты решил стать в этой несчастной стране, которую ты тоже теперь топчешь?

— В этой несчастной стране я решил учить народ правде о его беде. И готовить к революции рабочий класс.

— К разрушению? — Офицер шагнул к нему.

— Только революция может спасти Сербию.

— Сербию? — шепнул тот потрясенно.

— Да. В этом я твердо убежден.

Подполковник Глишич повернулся и отошел к окну; Богдан больше не видел его профиля, но услышал шепот:

— Несчастная Сербия! Несчастная моя родина, что тебя ждет! Какую участь готовят тебе твои образованные дети? Что тебя ожидает, когда вот такие овладеют тобою, неграмотной и убогой? Что будет с тобою, когда вот такие станут твоими вождями? — Он опять повернулся к Богдану и почти беззвучно спросил: — Какие еще беды ты придумал для своей родины? Говори.

— Я считал, что мы серьезно разговариваем, господин подполковник.

— Когда рушится фронт, разваливается армия, кровь течет рекою, ты думаешь о революции, — шептал офицер, поворачиваясь к нему спиной — искал на столе плеть.

Стук плети по голенищу заглушал его шепот и возвращал Богдана к образу милитариста, реакционера, палача. К образу того, прежнего Глишича. Но если бы во время революции этот жалкий фанатик попал к нему в плен, сумел бы он его расстрелять? Не в письме к Наталии, но на самом деле: как бы он поступил, если бы однажды вечером к нему, Богдану, привели связанным его, командира полка контрреволюционеров? Или командира королевской гвардии? Он приказал бы развязать ему руки и извинился бы перед ним за эту традицию.

Подполковник Глишич приближался к нему с горящим взглядом, держа плеть за спиной.

— Над какой бедой ты задумался? Будь честен, социалист! Наверное, право изучаешь? Ну-ка, я тебя слушаю.

— А есть ли у вас, господин подполковник, мужество выслушать правду?

— Мужество? А зачем мне перед тобой нужно мужество? Зачем?

— Для моей искренности. Раз это вас так интересует.

— Твоя искренность? Говори. Расскажи, над чем ты задумался. Послушаем.

Богдан заметил движения плети за спиной, и это заставило его принять вызов.

— Я думаю о том, сумел бы я вас расстрелять, попади вы ко мне в плен.

— В какой плен?

— Если б вы попали ко мне в руки во время революции.

Взгляды их скрестились; с улицы слышался лай городских собак. Молчание длилось бесконечно. Богдану почудилось, будто связанные его руки тянутся к Глишичу. И услышал придушенный голос:

— И что же ты решил?

— Я колеблюсь, — громче ответил Богдан.

— Колеблешься? Почему же ты колеблешься?

— Потому что я верю во что-то.

— Вот тебе, чтоб ты больше не колебался!

Глишич отступил на шаг и наотмашь несколько раз хлестнул Богдана по лицу.