Добрица Чосич - Время смерти

— Выслушайте меня, прошу вас. Если вы настаиваете на своем фатальном решении, то ответьте мне на один вопрос: как вы представляете себе на наших позициях действия артиллерии в темноте? Три часа утра — это ведь темень темная. Туман как тесто.

— В своем фатальном для противника решении я принимал во внимание и темень, и туман. И скалистую местность, и разобщенность войск. Выполняйте приказ, полковник… Алло, Дунайская первой очереди! Говорит Мишич. Кайафа, вы меня слышите? Как вы считаете, три часа утра не слишком рано для начала наступления?

Кайафа:

— Я за три часа. Чтобы солнце согрело победителя.

— Но в темноте трудно управлять войсками. И туман будет густой. Туман, ночь, пересеченная местность. Артиллерии придется нелегко.

— Все эти неудобства гораздо тяжелее для противника, чем для нас.

— Вы очень самоуверенны, Кайафа. У меня складывается впечатление, что вы учли не все обстоятельства.

— Кто не хочет, чтоб для него в полдень наступила тьма, должен на заре начинать день. Вы меня слышите, господин генерал? Застать их на ночлеге и разогнать по оврагам в темноте. Все психологические основания на нашей стороне.

— Я понял вас, Кайафа. Продолжайте работу. Я вас еще вызову.

Он взял яблоко из корзинки возле стола, надкусил, отложил в сторону: у Кайафы желание наступать сильнее заботы о том, как подготовить и совершить это наступление. Здесь тоже таится опасность — опередить время. Не согласовать с ним. Он положил на печку надкушенное яблоко. Рядом положил еще несколько. Подсел к огню, устремив взгляд в языки пламени, в жар. Степа — за одиннадцать часов. Штурм — за девять. Трое из начальников дивизий — за семь. Васич вообще против завтрашнего дня. Только он и Кайафа за три часа утра. Он и Кайафа. Возможно, и Оскар Потиорек в эту минуту намечает час своего наступления. И у него завтра будет тоже всего один-единственный шанс. Он рассуждает примерно так: сербы — крестьяне, встают рано, надо застать их врасплох, атаковать в шесть утра. В шесть утра? Но никто не называл этот час. А ведь существует, вероятно, всего один час, один-единственный, когда дело касается спасения и победы.

На столе стучали часы: их тиканье вдребезги дробило все вокруг. Какой час ему назначила судьба? Когда надо начинать, чтобы выстоять?

За пустым длинным столом в пустой комнате одиноко сидел Данило История и пытался при свете свечи закончить письмо деду, которое писал уже два дня; никак не удавалось изобразить атаку, в которой до сих пор он так и не участвовал. Он поклялся писать после каждого боя и посылать письма на имя какого-то приятеля деда в Белград, а тот каким-то образом через Земун, Женеву и Пешт переправит их в Нови-Сад. Помимо требований исчерпывающе описать бой — а оба они представляли его себе только в виде атаки — и просьб сообщить, «о чем ты думал и что сказал, пока длилась атака», дед умолял его подробней рассказывать о своих командирах и особенно о сербских крестьянах.

Из этих трех тем, чрезвычайно интересовавших старика, он бы мог отписать ему без лжи и разочарования лишь о свекре Стамены, том необыкновенном мужике из Больковцев, который сердечно угостил их и смутил своим разумом; но Данило почему-то стыдился первое письмо с фронта начинать описанием праздничного угощения и рассуждений вокруг ломящегося от яств стола в жарко натопленной комнате. И как при всем этом не помянуть об удивительной Стамене? (Заедет он непременно в Больковцы в первый же мирный год, исполнит ее желание и свое обещание. Он должен вновь пережить это с нею в молодой буйной траве под кроной зазеленевшего бука, за верхушку которого зацепилось солнце. Так начнутся для него свобода и мир. Независимо от того, в какое время года окончится война. Независимо ни от чего для него мир и свобода наступят в конце весны, в начале лета, на земле ее отца.) Но если бы в своем письме он упомянул имя женщины, старик наверняка б во всеуслышание его упрекнул.

А начав письмо рассказом об офицерах и командирах, он бы глубоко разочаровал деда, который после сербских побед над Турцией и Болгарией публично и громогласно, чтоб слыхали мадьяры и прочие власти, утверждал, будто «сербские офицеры — это европейская элита». Однако Даниле до сих пор не попалось ни одного офицера, который бы хоть сколько-нибудь соответствовал представлениям деда о сербском офицерстве и сербской армии. Солгать об офицерах — этого он никак не мог. Потому и приходилось начинать письмо выдумкой о большом сражении на Сувоборе: атака пехотного полка сквозь редкую дубраву, которую обстреливало несколько гаубичных батарей, а затем по заснеженным полям. Ему никак не удавалось красиво описать эту вымышленную картину: особенно неубедительными казались ему собственные переживания, когда «разрывы снарядов засыпали меня землей и камнями». Он запутался в своем повествовании, слишком уж размахнулся, потому что понимал: письмо станет известно по меньшей мере половине Нови-Сада; дед будет читать его по кофейням и на рождество, отец — своим друзьям, мама — своим сестрам, приятельницам, соседкам, а братья и сестры — в своих компаниях…