Добрица Чосич - Время смерти

«Дорогая Луиза, надеюсь, ты здорова. До сих пор не мог тебе написать, да и, судя по всему, в дальнейшем тоже долго не смогу. Пока я не простыл, наоборот, окреп, утепляюсь. Сплю редко и плохо, но от бессонницы не страдаю. Если б сейчас моя озорница Анджа могла забраться ко мне на колени, завтра я был бы свеж и бодр. Через Мален, Бачинац и Лиг я бы видел всех…»

И остановился — слов для жены не находилось. Все слова, которыми он располагал, были сказаны сегодня» солдатам, рассыпаны на позициях Моравской дивизии. Он прочел написанное, и ему стало стыдно. Скомкал листок бумаги и бросил его в печь. Потом достал чистый лист и склонился над его снежной белизной: от Лига до Малена извивалась прерывистая линия брошенных окопов.

С тех пор как Адам Катич попал на войну, не доводилось ему испытывать такого страха, какой он чувствовал сейчас, ожидая, когда его эскадрон ринется в бой на скатах Дичской Макушки. Так и вскочил бы в седло да умчался в тишину, под ее прикрытие, если б найти где-нибудь эту тишину. Темнеет, а пехотный полк начинает уже третью контратаку после полудня, намереваясь сбросить противника с Дичской Макушки. Туман накрыл возвышенности и впадины, не видно верхушек деревьев, где тут различить в нескольких шагах коня или пешего. Ветер крутил мглу, вздымал снег, разносил запах порохового дыма. Вокруг в дубовой роще падали снаряды, наугад, случайно, будто ветер стряхивал их с деревьев; завывания ветра в ветвях мешали слышать их лёт. Столб взрыва расколол перед Адамом тьму, сверкнуло голое дерево и вновь скрылось во тьме, оставив только смрад. Адам прижался к коню, держа его за узду; никогда прежде так не стриг ушами Драган, не вздрагивал и не храпел при близких разрывах снарядов. Адам гладил его по лбу, смахивал снег с шеи, ласкал, сам исполненный опасений.

Вдоль строя готового к атаке эскадрона санитары проносили раненых; бой стремительно приближался. По веткам защелкала картечь, встрепенулись, заржали обеспокоенные кони, кто-то громко застонал. Ветер крепчал. Туман сгущался.

— Чего офицеры ждут? Почему не уходим? — спрашивал Адам товарищей.

Ему никто не ответил; люди жались к деревьям, лошади утопали во тьме. Драган поворачивал голову, не переставая тыкаться в него мордой и лизать руки. В гуще деревьев вспыхнули огоньки, на мгновение уничтожили тьму и подавили завывания ветра. Заголосила боевая труба. Адам не успел осознать смысл сигнала: двигаться в атаку или отступать? Позади Драгана лопнул снаряд. С трудом понял Адам — надо наступать. Он обнял голову коня, целуя потемневший и холодный цветок у него между глаз. Кто-то кричал издали. Нащупав стремя, он неловко поднялся в седло; конь вздрогнул под тяжестью его тела, и эта дрожь передалась всаднику. Может, повернуть и ускакать в овраг, скрыться в темноте? Над головой пролетали осколки камней, угольки, сломанные ветки, стало страшно: вдруг не усидит в седле. Но Драган уже шел, крупно рысил по лесу, по склону, сквозь туман, сквозь толпу беглецов, уходивших куда-то в сторону, весь устремленный в бой. Вокруг, подобно крупным градинам, стучали пули, тлеющие ветки пропадали во мгле.

— Спешиться! Примкнуть штыки! Вперед!

Адам оставался в седле; он не смел покидать Драгана, которого сотрясала крупная дрожь. Он судорожно натянул поводья, галопом обрушился вниз по склону оврага. Где-то высоко в небе долго полыхала верхушка чернильного дуба. Вернуться в Прерово дезертиром? Никогда, Драган! Дав коню шпоры, он погнал его вправо под прикрытие небольшой горки, как ему показалось. Птицей выскочил из седла, обмотал поводья вокруг деревца, ласкал и целовал морду коня.

— Погибнем мы с тобой сегодня! — произнес громко, скорее с гневом, чем с отчаянием. Никто в эскадроне никогда не слыхал, чтоб он во всеуслышание выражал тоску по родной деревне, как другие солдаты. Он присел перед Драганом, кормил его с ладони, молча заглядывая в глубину крупных крапчатых глаз. И видел себя и Наталию, как они едут верхом под лунным сиянием, по лугам, по полям молодой кукурузы вдоль Моравы, вспоминал, как носился преровскими проулками под окнами Винки, Драгини, Мили… И вдруг тьма во взгляде Драгана. Слышно только его дыхание, теплое, глубокое, оно звучит громче посвиста шрапнели над головой; и в этом дыхании Адам слышит все ожившие звуки Прерова: и кашель деда, и призывы отца, и смех Наталии, и потрескивание веток, когда он пробирался к какой-нибудь присухе, и цыганскую музыку по праздникам, и споры с Алексой Дачичем. Охваченный страхом и тяжкой злобой, еще раз поцеловав коня, он ринулся во тьму леса, вверх по склону, в гущу боя. Догнал кого-то, стоявшего под деревом, тот палил во мрак, откуда навстречу стремительно накатывалась волна пулеметного перестука и разрывов ручных гранат. В кустарнике вспыхивали светляки неприятельских выстрелов.