Добрица Чосич - Время смерти

— Завтра, двадцать первого, наша армия переходит в наступление. Вы забыли об этом, полковник Милич? Не трудитесь объяснять мне, как вы подставили под удар правое крыло Первой армии. А теперь, как хотите, до наступления темноты верните Миловац. Только это. Какая там ночь! Днем, при белом свете, так же как разбежались, так и соберитесь, вы со своим штабом на Миловац и по нему до Драгобильской реки. У меня все, полковник. Жду вашего донесения об исполнении приказа.

И нерешительно, медленно, словно накладывая повязку на рану, опустил трубку. Кто-то принес дров и затопил печурку. Он даже не повернулся. Неужели Потиорек намерен и с правого фланга ударить в тыл армии? А потом? Звонок заставил его вздрогнуть. Придя в себя, поднял трубку.

— Говорит Милош Васич, господин генерал. К позициям моих войск подходят плотные колонны противника.

— Дозоры или колонны? Кто сумел в таком тумане разглядеть эти колонны, полковник? Не иначе полосы тумана показались вашим разведчикам вражескими батальонами. Да, да. Спасибо за информацию. Как на Малене?

— На Малене метель. Наш отряд засыпан, с утра нет связи.

— Метель на Малене, дождь возле Лига, густой туман над всей армией… Да, я дополняю ваше донесение. Переменные атаки то на одном, то на другом фланге, короткие и жестокие. У генерал-фельдцегмейстера Оскара Потиорека, очевидно, ясный замысел в наступлении. Да, он делает именно то, что сделал бы я сам, будь на его месте. Атака с обоих флангов. Оттеснить нас от Ужицкой группы. И с Малена ударить в сердце Первой сербской армии. Да, таков план Оскара Потиорека. А я должен поступить так, как фельдцегмейстер Оскар Потиорек и предположить не смеет, чтобы я так поступил. Могу и смею. Не беспокойтесь, полковник. Лучшее решение то, которое не меняется. Через несколько минут вы получите приказ о завтрашнем наступлении. Опустив трубку, он подошел к окну, вглядывался в туман, который пронизывал кроны яблонь и слив. Теперь нужно подумать. Подумать быстрее Потиорека, но дольше Путника. На северо-западе, в стороне Бачинаца, на левом крыле австро-венгерская артиллерия начала ураганный огонь; боя своей пехоты на правом крыле армии за возвращение Миловаца Мишич не слышал.

Верховный командующий регент Александр с угрюмым видом прошелся по штабу армии, озабоченно выслушал донесения из дивизий, о которых доложил Хаджич, и молча отправился на позиции. Он не пригласил генерала Мишича сопровождать его, а сам Мишич не счел нужным навязываться. И о намеченном на сегодня наступлении они не обменялись ни словом.

День окутали хмурая мгла и страх, самый мучительный с тех пор, как он принял командование Первой армией. План наступления армии был ошибочным. Его намерение не соответствовало ни их возможностям, ни состоянию и действиям противника. Этим своим намерением он еще больше запутал и осложнил положение своих войск, напугал командиров дивизий и полков. Обнаружил перед Путником свое тщеславие. Свою безрассудность перед штабом армии. Упрямство перед командирами дивизий. А перед Оскаром Потиореком — нетерпение, которым отличаются слабые и утратившие присутствие духа люди.

Из телефона неслись только вопли о помощи людьми и боеприпасами, о понесенных потерях. Вопли об обуви и обмундировании. О хлебе и табаке.

И когда он дремал, и когда смотрел в стену прямо перед собой, он видел армию, а на столе отчетливо различал все ее позиции — от Лига, через Бачинац и Мален, сплошь гребни и вершины, овраги и склоны, — укрытая туманом, засыпаемая метелью, извивалась прерывистая тоненькая полоска обороны Первой армии; укрываясь за деревьями, в неглубоких окопах, его солдаты без шинелей дрожали под ледяным дождем и снегом; в разваливающейся обуви, по замерзающим лужам, голодные, лишенные нормального сна, смертельно бледные и истощенные, они молчали в отчаянии, оглядываясь вокруг, прикидывали, где укрыться, когда швабы начнут гуще стрелять; командиры под буковыми деревьями кипятили ракию на кострах, опасаясь, что не успеют выпить, прежде чем их осыплют шрапнелью; штабы полков в сельских домах — те хоть не мокли — ругались между собой, поносили Пашича и союзников, оговаривали командиров дивизий и с угрозой утверждали, будто он, Мишич, уничтожает армию; командиры дивизий, озлобленные на весь белый свет, возле телефонных аппаратов ожидали его невыполнимых распоряжений и донесений из полков, лютуя на него за то, что в течение шести дней он не сумел осознать, насколько катастрофично состояние войск, и брюзжали вместе со своими начальниками штабов, мол, Первая армия, изрешеченная и сломленная, контуженная и разбитая, воистину является тяжелораненым; если она сейчас же не выскользнет из-под удара, то послезавтра и не захочет, и не сможет этого сделать; если на рассвете войска не начнут оттягиваться на Раяц и Сувоборский гребень, то погибнут в лесах, растекутся по оврагам, в колдобинах застрянут умолкшие, но покуда сохранившиеся орудия. Измученную Первую армию сожрут горы и засыплет первый снег. Каким же это станет кладбищем…