Добрица Чосич - Время смерти

— Будь кавалером и сходи на вокзал, узнай, не пришел ли поезд из Ниша.

Богдан освободил правый глаз: Иван торопливо шел в его сторону. Чтоб не смущать, он не окликнул его; и снова закрыл лицо, прислушался к смутным шумам в хибарке у себя за спиной.

— Богдан! Ты?

Иван подбежал и обнял его, прежде чем Богдан успел водрузить на голову шапку. И тут Богдану изменили силы. Иван почувствовал, как повисли его руки: если б сейчас пришлось идти в атаку, он бы рванулся, даже не пригнувшись.

— Теперь чуть полегче? — спросил Богдан, отодвигаясь от стенки и от Ивана.

Иван уловил жалость в его голосе, но не обиделся. Он молчал, опираясь на стену дома.

— Потопали полегоньку. Пока придем, солнышко выглянет.

Мимо промчалась пролетка, переполненная капралами, оравшими во всю глотку. Кто-то крикнул: «Гони! Вези на край света!»

Когда вслед за ними упал на улицу лунный свет, разбавленный лучами зари и тишиной, Иван заговорил, касаясь на ходу плечом плеча друга:

— Знаешь, чего я хочу, Богдан? Чтоб в меня попала пуля на излете. Откуда-нибудь издалека, медленная, уже уставшая, на последнем дыхании. Ты меня слушаешь?

— Слушаю. Внимательно слушаю.

— Значит, вот такая утомленная пуля. Чтобы я мог отчетливо и ясно почувствовать, как она входит в ткань моих мускулов или в кость, безразлично. Чтобы, подобно крови в сосудах, только медленно, она прошла по всем мышцам и всем костям, кроме черепа, и свернула в сердце. Чтобы несколько минут длилось умирание.

— Почему ты об этом говоришь, Иван?

— Потому что тогда я бы нечто узнал наверняка. И кто я есть, и что это меня столь, столь… Я узнал бы, прав ли ты. И в чем заключается этот мой Свет. Обрати внимание — с прописным «С», — шепнул он. Остановившись, Богдан не сводил с него глаз: уж не влюбился ли? С самой полуночи бредил лишь любовью. Неважно, что девица страшна. Сегодня ночью для всех нас существует одна-единственная на свете девушка. Та, которая рядом.

— Значит, тем, кто стремится к истине, надо идти не в библиотеку, а в окопы? Так, что ли? — Богдан попытался улыбнуться, но подавил улыбку: глаза Ивана были полны слез.

— Я убежден, дело в способе умирания. Что нам до того, что есть смерть? Нас касается только одно — как умереть? Чтобы постигнуть великую истину, нужно умирать медленно. Медленно, дорогой мой друг. Да, я верю в это незыблемо. И если б я еще верил в бога, я бы сейчас здесь, на улице, упал на колени и молил бы его: «Господи, дай мне медленную, самую медленную, дай мне неторопливую, самую неторопливую смерть». — Иван стоял, опираясь о стену дома, и выговаривал слово за словом, упрямо наклонив голову: —Пускай, господи, будет медленной моя пуля. На излете, та, что прилетает издалека и едва успевает из последних своих сил пробить мою тонкую кожу, мои мягкие мускулы. А потом — в узел сердца. И там останется. В пламени. Пусть отогреется на мгновение. Но только не в лоб, ни в коем случае не в лоб, только не в голову.

Иван плакал. Если б Богдан сейчас обнял его, стал утешать, то заставил бы устыдиться, он чувствовал это. Сняв шапку, Богдан закрыл ею кровоподтек и левый глаз и как в ознобе пошел вперед, к Вардару, к мосту Душана. Следом, не стремясь его догнать, плелся Иван.

На берегу Вардара они остановились. С каменного парапета моста, окруженный толпой капралов, во весь голос читал стихи Данило История:

И хор капралов подхватил во всю мочь: «Лгут! Лгут! Лгут!»

Богдан с Иваном молча, не задерживаясь прошли мимо. И только на казарменном плацу Богдан остановился: в освещенном окне канцелярии виднелась неподвижная, поникшая фигура подполковника Душана Глишича. И Богдан прошептал, обращаясь скорее к самому себе, чем к Ивану:

— Он бодрствовал всю ночь. Возможно, он жалеет нас. Или хочет видеть, когда мы в последний раз возвращаемся в казарму.

На «Голгофе» за казармой ротные выстреливали команды: всем готовиться к смотру, а Иван Катич слышал их словно во сне — у него не хватало сил выпрямиться, свести колени и посмотреть прямо перед собой в какую-то воображаемую точку на горизонте, по которому мягко выгибалась Шар-Планина в своем беге через пространство. Голова и полные патронные сумки тянули его к земле; тяжелая русская винтовка клонила вправо, а он стоял первым в роте. Поэтому он цеплялся взглядом за тучу, которая по осеннему небу приближалась к вершине горы, к солнцу, застрявшему в зените. Он упал бы, не окажись этой спасительной тучи. Если б она погасила солнце и воцарилась тьма. Навсегда. Почему не может произойти чудо? Стоит лишь сильно захотеть, и такое случится.