Хуан Гойтисоло - Особые приметы

— Хулия уехала.

— Куда уехала?

— В Гранаду, и до вторника не вернется.

— А дочка?

— Дома нет.

— Кто это тебе сказал?

— Перико.

Родственник библиотекарши разводит руками: на нет и суда нет. Подошло двое-трое любопытных — послушать, о чем это люди толкуют. Слушают молча.

— Дочка Хулии к золовке своей пошла, — роняет наконец один. — Я их с полчаса назад вместе видел.

— А где они были?

— У бакалейщика в лавке.

— Сбегай-ка к ней, — приказывает мальчишке твой покровитель. — Скажи, чтоб дала тебе ключ.

— Ну что вы, не стоит, — протестуешь ты.

— Ничего, ничего, ему это не в труд. Он мигом.

Мальчонка убежал. Любопытных поприбавилось.

Человек двадцать уже наберется. Растет толпа. Двадцать пять, тридцать.

— С Франции. Иностранец, — сообщают мальчишки.

Взрослые смотрят на тебя так, словно ждут, что ты сейчас обратишься к ним с речью. Через площадь идет священник в засаленной сутане и поглядывает в твою сторону. Прежде чем исчезнуть из твоего поля зрения, он останавливает какого-то мальчишку и о чем-то с ним говорит. По направлению их взглядов ты догадываешься: речь идет о тебе.

— А вы откуда же к нам пожаловали, если мой вопрос вас не обидит, — спрашивает твой благодетель.

— Из Барселоны.

— А машина эта французская?

— Французская.

— То-то я смотрю: «Ф» на номере…

Кольцо любопытных медленно сжимается. Шепот:

— Из Франции, из Франции.

Кто-то спрашивает:

— А как там хозяева — не прижимают? Дают людям работу?

Неизбежный вопрос, но хоть ты уже не в первый раз его слышишь, краска заливает тебе лицо.

Мальчонка возвращается запыхавшийся.

— Она сказала, что ключ у матери.

— Так ты ж говорил, что она в Гранаду уехала?

— Ага.

— А ключ?

— Она его с собой забрала.

Воцаряется тишина. Толпа затаила дыхание. Ждут, что ты скажешь. Их уже человек сорок, а может, и все пятьдесят. А вот и еще подвалило, И еще. Спрашивают, что такое. По толпе, не умолкая, шелестит: «Барселона», «библиотека», «Франция».

— Что тут происходит? В чем дело?

Голос властный, и кольцо любопытных раздается, пропуская солдата гражданской гвардии, против обыкновения — одного. Усы, темные очки, треуголка, замызганный френч, брюки в заплатах.

— Так просто, — объясняет твой покровитель. — Этот вот сеньор интересуется зайти библиотеку посмотреть, а Хулии нету, я и послал мальчонку за ключом.

— Кто тут насчет библиотеки интересуется? Вы?

— Я, сеньор.

— Удостоверение личности, попрошу.

Толпа замерла, так и впилась в тебя глазами. Огнедышащее солнце палит голову.

— У меня удостоверения нет. У меня паспорт.

— Иностранный?

— Нет, испанский.

— А почему не удостоверение?

— Я живу за границей.

— Это почему же за границей?

— Личные причины.

— Так. Покажите паспорт.

Жандарм недоверчиво берет паспорт в руки, просматривает и не торопясь тщательно прочитывает каждую страницу.

— Эта печать — где вам ее ставили?

— В Германии.

— А эту?

— В Голландии.

— Чем вы занимаетесь?

— Я фотограф.

— Когда приехали в Испанию?

— Там есть, посмотрите… Полицейский комиссариат в Ла-Хункера… Второго августа.

— Ах, да… У вас тут в Испании семья?

— Нет, семьи нету.

— Значит, в качестве туриста?

— В качестве туриста.

— И вы говорите, что хотели посмотреть библиотеку?

— Да так, просто полюбопытствовал.

— Она закрыта.

— Да, мне уже сказали.

Гвардеец возвращает тебе паспорт. Его грубое лицо кривится, пытаясь изобразить улыбку.

— Я вас для порядка спрашивал, как по службе положено.

Зрители не могут оторвать взгляда от твоих губ. В твоем молчании им, видимо, чудится какой-то подвох.

— Бдительность — прежде всего. Так я говорю? Каждого, кто к нам приезжает, не проверишь, мало ли что у него на уме… — Жандарм говорит почти сердечно. — В общем, дело, я думаю, ясное… Ладно, поезжайте с богом.

— Большое спасибо.

— Счастливого пути.

Жандарм удаляется, зеваки один за другим расходятся, ребятишки возвращаются к прерванным играм. Бар наполняется завсегдатаями.

Ты переходишь площадь и садишься в машину. Все то же слепящее солнце заливает беленые стены домов. Над тобой проносятся ласточки: беспечно и ловко они скрываются под навесом крыши муниципальной библиотеки.

(А библиотека, наверно, закрыта по-прежнему, в твоем портфеле дремлют записи социологических опросов — они тебе не понадобились, потому что твои документальные съемки закончились провалом: в Йесте полиция конфисковала у тебя всю отснятую пленку, Энрике — на Кубе, весь ушел в революцию, а ты, как и прежде, предаешься праздности и, сидя в своем шезлонге под деревьями, в тени, которая располагает тебя к воспоминаниям, смотришь на постепенно тускнеющий рассеянный вечерний свет).