Эдвард Резерфорд - Лондон

Леди Сент-Джеймс неизменно воображала, будто в Лондоне продается решительно всё и все. Рабы – на продажу, мода – на продажу, положение в обществе – за старые деньги, обязательно вперемешку с новыми в георгианском Лондоне. Даже титул мужа, подобно многим прочим, был некогда куплен. Супруг уверял ее, что голоса многочисленных членов палаты общин продавались ежедневно. Имелась только одна неувязка. Но именно она сейчас все глубже погружала ее в задумчивость. Один человек, похоже, не продавался.

Капитан Джек Мередит. Она поджала губы. Его оказалось трудно купить, а ей так хотелось. Очень хотелось. Заполучить его в личное пользование…

Ее мысли прервал стук в дверь. Когда Педро открыл, вошел ее муж.

Третий граф Сент-Джеймс пребывал не в лучшем расположении духа. Он прогнал Бальтазара и Педро. В руках граф держал пачку счетов.

Мужчина был ни хорош собой, ни дурен. Безликий, уродившийся в белокурую, стереотипно миловидную матушку. Не был он и глуп: его вложения, хотя и осмотрительные, оказывались прозорливыми, дела в Боктонском поместье шли хорошо. Он был активным членом палаты лордов, где выступал за вигов. А политики из вигов высоко ценили Ганновер-сквер. Граф был в напудренном парике и роскошно расшитом синем камзоле, который не скрывал респектабельного брюшка. Лорду Сент-Джеймсу недавно перевалило за сорок; лет через десять он мог приобрести наружность поистине внушительную. Его кисти, неизменно ухоженные, единодушно признавались изящными. Пачка счетов, которую он держал в левой руке, была изрядной. Он ограничился коротким поклоном жене и заговорил:

– Надеюсь, вы согласитесь, мадам, что я удовлетворяю большинство ваших желаний.

Леди Сент-Джеймс не ответила и только осторожно взглянула. Ей приходилось следить за своим языком. Она хотела, например, чтобы муж снес старый якобитский особняк в Боктоне. «Он совершенно не подходит для графа», – говорила она друзьям. На холме, откуда открывался вид на олений заповедник, намного лучше смотрелся бы георгианский особняк с портиком и колоннами, пусть даже вдвое меньше ею рекомендованного. Его же осмотрительная светлость все размышлял над этим и мог, насколько понимала леди Сент-Джеймс, согласиться. Он категорически не разрешал ей перестроить дом в стиле французского рококо. «Хотя вам отлично известно, что это писк моды», – без устали напоминала она. Пока ей даровали в утешение только гостиную с китайскими обоями. Его воле было подчинено столь многое, что супруга припоминала всего один случай, когда она добилась полного успеха, но никогда не признавала этого публично. Ей удалось изменить его родовое имя.

«Граф Сент-Джеймс» – это звучало отлично. Заурядная мисс Бархем была, конечно, захвачена перспективой стать графиней. Совсем другое дело – Дукет. Помилуйте, тот или иной Дукет значился на половине лондонских мемориальных плит: олдермен, член гильдии, купец. Графами они стали, но корни-то уходили в торговлю. И вот ведь странность: молодая модница мисс Бархем сочла это унизительным.

История – прислужница моды. На закате эпохи Стюартов младшие сыновья джентри по-прежнему, как было заведено, становились торговцами тканями и драпировщиками. Однако теперь они всеми силами старались этого избежать, предпочитая военную службу, которая едва ли существовала в прошлом, или Церковь, на которую их деды взирали свысока. В крайнем случае можно было податься в юристы. История услужливо дала задний ход и подкинула моде образчик в виде феодального рыцаря или римского сенатора, и с середины XVIII века высшие классы Англии искренне уверовали в максиму: «Джентльмены не занимаются торговлей». Сей исторический абсурд укоренился в умах на два столетия вперед.

Купеческие предки были забыты или вычеркнуты из святцев. Знатность стала несовместима с торговлей. Мода уступила здравому смыслу только в одном: джентльмен мог жениться на девушке купеческого рода. На пике надменности и снобизма эпохи георгианского лоска джентльмены и аристократы, включая даже герцогские фамилии, охотно и не таясь вступали в брак с купеческими дочками. Их ровня во Франции и Германии была бы опозорена. А этим наплевать. В Англии учитывалась только мужская линия.

Но все Сент-Джеймсы носили торгашескую фамилию Дукет, и мисс Бархем не могла с этим смириться. Юный граф, тогда без ума от нее – мисс Бархем бывала звездой на каждом балу, – сделал ей одолжение, переиначив оную на невозможный французский лад: де Кетт. Друзьям она сказала, что это древнейшее написание, искаженное временем; вскоре общественное мнение утвердилось в том, что родовая фамилия графа восходит к эпохе Нормандского завоевания. Иные предки рождены, иные – сотворены: де Кетты были не единственным подправленным родом.