Эдвард Резерфорд - Лондон

Правда, до ухода Гидеона женщина раз в неделю наблюдала его отряд, гордо маршировавший к Финсбери-Филдс или Артиллери-Граунд, за воротами Мургейт, где собирались на тренировку городские войска. В такие дни ружейная пальба и пушечные залпы гремели с утра до вечера. Иногда круглоголовые уходили колоннами и через несколько недель возвращались пропыленные и перебинтованные. Но бо́льшую часть времени в городе было тихо. С Чипсайдского рынка исчезла половина лавок. Королевская биржа часто пустовала. Дела купеческие пришли в упадок после того, как роялисты пресекли поставки сукна с юго-запада, предметами же роскоши нынче мало кто интересовался. Иные люди, заподозренные в роялизме, вовсе скрылись. Сэр Джулиус Дукет, сказывали, вконец разорился. Что до людей простых, вроде Джейн, то еды пока хватало, но месяцы, когда роялисты остановили поставки угля из Ньюкасла, ознаменовались лютым холодом; налоги же, что ежемесячно шли на оплату войск, резко сократили ее доход. И странное дело, Джейн даже радовалась. Штурм, которого все боялись, так и не состоялся, и постепенно она уверилась: не состоится вовсе. Жить было трудно, но интересно. И оставался, конечно, Доггет.

Почему он не уехал в Массачусетс? Забавно, что всякий раз находилась какая-нибудь причина. Первые пару лет не пускали дела, затем заболели двое ребятишек Гидеона. Джейн порой приступала с вопросом: «Ты к жене-то собираешься?» Он вроде и не отказывался, но явно и не горел желанием. А потом, когда началась война и Гидеон пошел служить, Доггет вынужден был вести дела и обеспечивать всем необходимым семью Гидеона.

Все случилось субботним днем спустя месяцы после завершения строительства укреплений. Доггет и Джейн покинули старый город и отправились на прогулку в Мурфилдс. Сияло солнце. Царила тишина. Примерно в миле от них Джейн были видны часовые на валу близ Шордича, похожие на многочисленные точки, испещрявшие чистое синее небо, и ей пришло в голову, что в этом огромном кольце – она не могла сказать, почему так, – они обжили некое вымышленное, безвременное место, которое странным образом обособилось от прочего мира. Доггет, уловивший ее мысли, полуобернулся и заметил:

– Здесь чувствуешь себя моложе.

Да, подумала Джейн, она ощущала себя молодой.

– Ты-то не особенно изменился, – улыбнулась она.

Мужчина поседел, лицо избороздили морщины, но в остальном он был тем же Джоном Доггетом, который когда-то показывал ей барку короля Генриха.

Глядя на нее, он кивнул.

– В чем же дело?

Он не ответил и все смотрел, улыбаясь.

– Ах.

Джейн потупилась и ненадолго задумалась, пока они шли к укреплениям. Чуть погодя взяла его руку и легонько стиснула. Они не проронили ни слова. Просто пошли обратно к дому, объятые ярким полуденным светом. Так и начался их роман – в странном, безмолвном пространстве, образованном валом войны: любовники, обоим за шестьдесят, связанные прошлым и давним влечением, обретавшие уют, товарищество и даже волнение; оба слегка удивленные тем, что еще способны на такие вещи.

Они сохраняли тайну. Догадался лишь Мередит, умный Мередит; ему Джейн могла доверять. Впрочем, это было не так и важно. Кому какое дело до их счастья?

Но это случилось пять лет назад, еще до того, как великие перемены привели Англию на порог нынешнего страшного кризиса. И сейчас, любовно взирая на спавшего рядом мужчину, Джейн слышала настойчивые увещевания Мередита, звучавшие несколькими днями раньше.

– Скоро ты очутишься в опасности. Возможно, в большой. – Он смотрел на нее серьезно. – Кто может знать?

– Ты. – Она прикинула. – Я не вполне уверена. Люди могут подозревать. Но почему это так важно?

– Ты не понимаешь. – Теперь уже он задумался. – Скажи мне одно, и это действительно важно. Знает ли Гидеон?

Гидеон взялся за гусиное перо. Письмо к Марте лежало перед ним, и он в сотый раз замялся. Оглядел семью. Вот его дорогая жена, больная, когда зовут в путь, здоровая в прочих случаях, тихо сидит за шитьем. Вот Пейшенс подле нее, уже на выданье; вот Персеверанс, пока без воздыхателей. И свет его жизни – Обиджойфул: коротышка-крепыш, погрузившийся в чтение Библии. Мальчик проявил такие способности, что Гидеон не стал привлекать его к своему делу и отдал в учение лучшему резчику по дереву, какого нашел. Но больше, чем за талант, он возносил хвалу Богу за мягкую и набожную душу, ниспосланную сыну. Вот бы Марта порадовалась – жаль, что не видит! Но эта мысль вместо того, чтобы увеселить его сердце, только вернула к неприятному письму и мучительному вопросу: сказать ли Марте о Доггете и Джейн?