Эдвард Резерфорд - Лондон

Пытаясь отогнать видение, блуждая взором по крипте, он остановился на мерцавшей в тени лампаде. Огонек будто безмолвно напоминал, что христианская вера могла привести к мученичеству. Разве его обожаемая вера не опиралась на точно такую жертву?

А после ужаса, после смерти – что дальше? Вечное блаженство, отвечал огонек. Спасение. Роуланд надеялся, что это так. Он верил всем сердцем, что так и будет. Но сомневаться склонны даже истинные праведники. А вдруг и не так? Что, если человек лишался единственной жизни и понапрасну отправлялся в вечную ночь? Отвернувшись от зернышка света, он остановил взгляд на старой купели в дальнем конце крипты. Она была исполнена умиротворения, нежась в лучах зеленоватого света, и кротко возвещала расцветавшую снаружи весну. Он подумал о домике в Челси, библиотеке, жене и детях. О том, сколь драгоценны они для него. С внезапным изумлением Роуланд понял, сколь сильно хочет жить.

Он долго простоял на коленях и раз или два возводил очи, шепча: «Боже, укажи мне путь».

Когда наконец явился ответ, то он не стал ни озарением, ни даже шепотом от алтаря. То была память о словах, произнесенных Питером в день, когда они впервые обсуждали сложившееся положение в Челси: «Дело, мой друг, бывает либо правым, либо неправым».

О том, что надлежало делать, в итоге подсказал даже не ум юриста, а нечто потаенное, инстинктивное. Либо верно, либо ложно; правда или кривда, черное или белое. В нем заговорила не ученая вера, но поколения англосаксонских Буллов. Королевское требование – кривда. Добавить к этому нечего. Он либо верующий христианин, либо нет. Вот оно. Роуланд испытал облегчение.

Но оставались Сьюзен с детьми и его моральные обязательства. Тут к делу подключился законник. Еще одно требование, которое придется удовлетворить.

Покинув церковь Святой Этельдреды и устремившись через обнесенный стенами сад, Роуланд знал, как поступить.

Лишившись дара речи, Сьюзен уставилась на Роуланда. Уже стемнело, дети спали, они остались одни. Затягивая время, чтобы лихорадочно поразмыслить, она начала осторожно:

– Ты думаешь, что монахи Чартерхауса откажутся присягнуть? – Он кивнул, и женщина продолжила: – Но полагаешь, что даже сейчас король потребует присягу только от своих противников, вроде монахов?

– По-моему, да.

– И ты считаешь, что он не потребует ее от тебя.

– Я уже присягал. Зачем ему меня беспокоить?

– Но если король вдруг передумает и все же велит присягнуть заново…

– Нам нужно решить, что мне делать.

– Значит, ты обратился ко мне, движимый долгом передо мной как женой и твоими детьми. – Она задумчиво кивнула и после, вскинув взор, спокойно повторила ужасное предложение, которое муж только что сделал. – Ты просишь моего разрешения отвергнуть присягу? Спрашиваешь дозволения пойти на казнь?

И Роуланд, любовно вернув ей взгляд, хладнокровно ответил:

– Именно.

В других устах она сочла бы это ложью, отговоркой. Не вели мне – вот о чем он просил. Дай побыть трусом и сохранить достоинство. И в этот миг она едва не пожелала быть замужем за человеком более низким. Но Сьюзен знала, что Роуланд говорил серьезно.

И в том заключалась ее дилемма. В сокровенном тайнике сердца она понимала правоту Роуланда и Питера. Но это же было и болью – знать, что во имя их общего Господа он предпочтет оставить ее одну. Хуже того, будучи его женой, она знала, что, если не даст согласия ради спасения семьи, он примет ее решение, но, скорее всего, никогда не простит.

– Ты должен действовать так, как велит тебе совесть, – потому сказала она. – Я ничего тебе не запрещаю.

Она отвернулась – не только скрыть слезы, но и не в силах вынести его радости.

– Этому не бывать! – Томас Мередит был категоричен. – Если он не собирается нарочно дразнить короля, бояться нечего, – уверил он Сьюзен. – Я вижусь с Кромвелем ежедневно. Король прищемит хвосты оппонентам. Если эти немногие, как монахи Чартерхауса, будут упорствовать… – Он скривился. – Боюсь, им придется тяжко.

– Бедный Питер!

– Я не могу ему помочь, – грустно признал Томас. – Но Роуланд – совсем другое дело, – продолжил он в утешение. – Изначально он присягнул, как все. Он вне всяких подозрений. Он высказался открыто?

– Нет.

– Вот и ладно, – улыбнулся Томас. – Если его имя вдруг прозвучит, чего не случится, я заверю Кромвеля в его верности. – Он улыбнулся. – Положись на своего брата, я защищу его.

– Уверен?

– Полностью. – Он поцеловал ее. – Тебе нечего бояться.