Элизабет Страут - Братья Берджесс

Аплодисменты за речью Джима последовали дружные и продолжительные; их негромкий ровный звук разнесся над парком, чуть стих и прокатился второй волной. Боб наблюдал, как Джим спускается с эстрады, здоровается с людьми, кивает, снова жмет руку Дику Хартли, потом губернатору, который должен выступать следующим – и все это под несмолкающие аплодисменты. Но Джим торопился уйти. Бобу это было заметно издалека. Обращающимся к нему людям он вежливо отвечал на ходу. Всегда готов откланяться – так говорила о нем Сьюзан.

Боб догнал его, пробравшись сквозь толпу.

Когда они быстро шли от парка по улице, к ним подрулил молодой человек в бейсболке. Он улыбался.

– День добрый. – Джим кивнул на ходу.

Молодой человек зашагал рядом.

– Они паразиты. Они явились, чтобы нас выжить. Может быть, вы этого еще не поняли, но мы им не позволим.

Джим продолжал идти. Молодой человек гнул свое:

– Мы разберемся и с евреями, и с ниггерами. Они паразиты, которые тянут соки из нашей планеты.

– Отвали, ушлепок, – ответил Джим, не сбавляя шага.

Боб подумал, что парень еще совсем юный, ему, наверное, двадцать два, не больше. Он смотрел на братьев выжидающе, как будто сказал нечто очень умное, что должно было им понравиться. Словно не слышал, что его назвали ушлепком.

– Паразиты, значит? – Боб остановился, в груди у него внезапно забилась ярость. – Ты даже не представляешь, кто такие паразиты. Моя жена изучала паразитов – то есть тебе подобных. Ты хоть до девятого класса доучился?

– Остынь, – бросил ему Джим на ходу. – Пошли.

– Мы – истинные Божьи люди. Мы не остановимся. Вы, может, и не верите, но мы не остановимся.

– Вы – мелкие возбудители кокцидиоза в Божьих кишках, вот вы кто! – взорвался Боб. – И место ваше у козла в брюхе.

– Ты в своем уме? – рявкнул Джим. – Заткнись.

Молодой человек припустил бегом, чтобы не отставать.

– Ты – просто жирный идиот, но вот этот, – тут он кивнул на Джима, – этот опасен. Он слуга дьявола.

Джим вдруг встал как вкопанный. От неожиданности парень врезался в него, и Джим схватил его за руку.

– Я не ошибся? Ты сейчас назвал моего брата жирным, сопляк вонючий?

Лицо у парня застыло от испуга. Он попытался высвободить руку, но Джим стиснул ее крепче. Губы у него побелели, глаза сузились. Даже Боб, хорошо знавший брата, поразился силе его гнева. Наклонившись к самому носу парня, Джим тихо проговорил:

– Ты назвал моего брата жирным? – Парень оглянулся, и Джим еще сильнее сжал руку. – Твоих никчемных дружков здесь нет, никто не защитит тебя. В последний раз спрашиваю, ты назвал моего брата жирным?

– Да.

– Извинись.

У парня в глазах дрожали слезы.

– Вы мне руку сломаете! Правда!

– Джимми… – пробормотал Боб.

– Извинись! Не то я тебе шею сверну. Быстро и безболезненно. Везучий ты мелкий засранец. Сдохнешь без мучений.

– Извините!

Джим тут же отпустил его. Братья Берджессы дошли до машины, сели и уехали. Боб смотрел в окно, как парень потирает руку, направляясь обратно к парку.

– Не волнуйся, их тут немного, – сказал Джим. – Все нормально. Только прекрати называть людей паразитами, это ж надо!

Со стороны парка донеслись овации. Что бы там ни сказал губернатор, люди это одобрили. День почти закончился. Джим свое дело сделал.

– Хорошо выступил, – произнес Боб, когда они переезжали реку.

Поглядывая в зеркало заднего вида, Джим залез в карман, раскрыл мобильник.

– Хелли? В общем, все. Да, нормально. Потом расскажу, когда доберемся до гостиницы. И я тебя, милая. – Он захлопнул телефон, убрал его и спросил Боба: – Видел, на бейсболке у этой гниды были две восьмерки? Это значит «Хайль Гитлер». Восьмая буква алфавита [6].

– Откуда ты знаешь? – удивился Боб.

– Как ты можешь этого не знать? – был ответ.

Вечер принес ощущение, что минувший день войдет в историю Ширли-Фоллс как день, когда четыре тысячи человек мирно вышли в парк, чтобы поддержать право чернокожих людей жить в городе. Дубинки и пластиковые щиты не понадобились. Участники чувствовали единение солидарности, но никакого самодовольства, поскольку самодовольство на севере Новой Англии не в обычае.

Абдикарим вышел в парк лишь по настойчивой просьбе Омада и Хавейи, приславших за ним своего сына, и увиденное его озадачило. Так много людей улыбались – смотрели ему прямо в лицо и улыбались. Абдикарим считал такие вещи уместными лишь между близкими людьми, и оттого ему было неуютно. Но он уже достаточно прожил в этой стране и понял, что американцы – как большие дети, и большие дети в этом парке были очень милыми. Еще долго после ухода из парка он видел перед собой их улыбки.