Таня Валько - Арабская жена

— Но все можно изменить. Это зависит от нас. — Я вижу обнаженную руку Мириам, обнимающую смуглый мускулистый торс тренера. Они разлеглись на диване в гостиной, даже не думая, что их могут застать врасплох.

— Что ты можешь, женщина? У нас ведь живы вековые традиции, — говорит он нетерпеливо, даже слегка пренебрежительно.

— Но ведь существуют суды, разводы…

— Да оставь ты это! — В голосе нашего мачо слышится легкая обеспокоенность. — Хочешь проблем на свою голову? Мы и так усложняем себе жизнь, подвергаем себя смертельной опасности. Если сейчас сюда явится твой муж и шлепнет нас, ему дадут всего пять лет тюрьмы, максимум семь. Убийство в состоянии аффекта, измена жены! — Он произносит это с неподдельной злостью, как будто не мужу Мириам, а ему наставляют рога. — И это на бумаге, а фактически… Знаешь, через сколько он вышел бы на свободу? Самое большее — через год! А если еще и фетва [33] Фетва — в исламе — заключение авторитетного ученого-теолога по какому-либо богословскому или правовому вопросу. будет в его пользу, тогда твоего супруга вообще встретят объятиями и будут почитать до конца дней. Я кое-что об этом знаю, у меня кузен — юрист. Такие приговоры в традиционном стиле у нас весьма часты.

— Но пока Махмуд в пустыне, а мы с тобой живы и хотим быть вместе, — говорит Мириам. Я боюсь, что это только ее желание, а вовсе не обоюдное. Бедная женщина! Она ослеплена. — Нужно действовать! Мне плевать на презрение окружающих, на все те страдания, через которые придется пройти. Нет ничего хуже, чем невозможность видеться с тобой, невозможность пойти куда-то вместе! Что ж мы с тобой прячемся, как беглецы! — кричит она дрожащим голосом.

— Нет. Как преступники. — Впервые я слышу, как этот человек хоть что-то говорит всерьез. — Мы и есть преступники — перед нашим законом и перед Аллахом.

— Не говори так! Нужно что-то менять. Мы должны проявить смелость.

— А как же твои дети? — Он прибегает к самому сильному аргументу, словно стремясь отбить у нее желание предпринимать какие-либо действия. Ему-то наверняка хорошо и так, хоть он и рискует.

— О детях очень хорошо заботится моя мама…

— Проклятье! В какой ты стране живешь, женщина?! — Я слышу его торопливые шаги и вжимаюсь в стену, желая слиться с тенью, которую отбрасывает дверь. — Мне пора, — холодно произносит он и начинает медленно одеваться.

— Нет, нет, любимый! — умоляет Мириам. — Я приготовила вкусный ужин… все то, что ты любишь. — Она опускается к его ногам и кладет голову ему на колени. — Мы больше не будем говорить об этих глупых мелочах. — Она расстегивает ему брюки. — Давай радоваться тому, что у нас есть, ладно?

Я вижу, как смиренно и преданно смотрит она в глаза этому мелкому, малодушному человеку, который бессовестно ее использует. Он еще делает вид, будто сопротивляется, будто не хочет этого всего, но Мириам склоняется над его мужским достоинством — и я слышу причмокивания губ и стон наслаждения. К низу моего живота приливает тепло, я ощущаю безумное возбуждение. Я не в состоянии сдвинуться с места, хоть и знаю, что не должна сейчас оставаться здесь.

Еще минута — и Хамид усаживает Мириам на свой большой набухший член, и они начинают жестко трахаться. Ее пышные груди колышутся вверх-вниз; он берет их в свои руки и сжимает крепко, до синевы. Он кусает ее соски, а Мириам стонет, царапает его спину, слизывает с его шеи пот, посасывает собственные пальцы. Ее ягодицы звучно шлепают о его бедра. Их движения становятся все резче; из его гортани вырывается хрип. Густые длинные волосы Мириам липнут к ее вспотевшей обнаженной спине. Вскоре мужчина поднимает ее легко, словно перышко, ставит у дивана и заходит сзади, неистово вдалбливаясь в нее со всей силой самца. Мириам едва удерживается на ногах и издает не столько крики наслаждения, сколько судорожный вой.

— Ялла, бэйби, ялла . — Хамид шлепает ее по мягкой попе.

Наконец они вдвоем падают на ковер и еще какое-то время бесятся, будто животные, кусая друг друга, царапая и издавая неясные звуки. Эта их возня ужасно шумная, они даже опрокидывают какую-то технику. Для меня это самый лучший момент, чтобы сбежать: теперь-то они точно ничего не заметят, они сейчас вообще не в состоянии что-либо заметить. Я бегу к выходу, и вслед мне доносится звон разбитого стекла.

— Что ты там делала столько времени? — спрашивает Ахмед, сидя в машине у въезда.

— Я никого не застала, — лгу как по писаному. — Кроссовок я, к сожалению, не нашла. Что ж, пойду на этот раз в кедах, которые у меня на ногах. Может быть, никто и не заметит.