Таня Валько - Арабская жена

— Прости меня, Доротка. В последние дни я вел себя как придурок, — шепчет он мне на ухо. — Это все потому, что я так долго не был здесь. Я захлебнулся собственным прошлым.

— И ты меня прости. — Повернувшись к Ахмеду, я смотрю прямо ему в его глаза. — Здесь многое так ново для меня. Многого я не понимаю… Должно быть, я и впрямь была не совсем готова к поездке. Слишком мало читала об обычаях, о культуре… Впрочем, в жизни всегда все не так, как описано в научных трудах. В жизни все иначе. Прежде всего интереснее.

— Да что ты… — улыбается он. — Ты ни в чем не виновата. Это я осел.

— Милый, пойми, ты всегда вел себя точно так же, как и все мои знакомые, все поляки, с которыми я общалась. Поэтому я думала, что ты мыслишь и чувствуешь, как мы. — Я говорю искренне, стараясь объяснить ему, что именно повергло меня в шок.

— Доротка, я и уехал отсюда именно потому, что никогда душой не принимал здешних средневековых обычаев, всех этих глупых традиций.

— Но почему тогда…

— Не знаю. Должно быть, я оглупел, — признается он, и на его лице появляется комичная гримаска, призванная выражать сожаление. — Видишь ли, старые друзья… Наверное, я поддаюсь влиянию…

— Да прекрати, ты ведь не ребенок, у тебя есть своя собственная голова на плечах! — сержусь я, вспомнив Метека и остальных его дружков из Польши. — Я всего лишь хочу, чтобы ты… чтобы и ты хотел быть со мной… — Я путаюсь в словах, желая рассказать ему о самых больших своих опасениях. — Я заметила, что арабские мужчины избегают женщин, в особенности собственных жен. Они избегают их все время, разве что кроме тех моментов, когда делают им детей. Кажется, это единственная близость, которая возможна здесь между мужчиной и женщиной.

— Именно поэтому я не хотел жениться на арабке. Не хотел брать в жены женщину, лишенную собственной воли, женщину, не испытывающую ко мне любви — любви, которая вроде бы должна прийти позже… Но потом, как показывает жизнь, становится только хуже. — Задумавшись о чем-то, он печально вздыхает.

Мы лежим, обнаженные, на горячей крыше и всматриваемся в небесную синь. Солнце осушило пот на наших телах; если не двигаться, то его лучи даже приятно ласкают нас.

— Слушай, нам с тобой грозит солнечный удар, и тогда уже мы оба окажемся в больнице, — говорит Ахмед, приподнимаясь на локте. — У тебя отвалится носик, а у меня — мой малыш. — Он указывает на свой большой пенис, который я снова, сама не желая того, довела до эрекции.

— О нет, он далеко не малыш, — смеюсь я, кокетливо отбрасывая волосы с лица.

Мы снова приближаемся друг к другу и на этот раз неторопливо погружаемся в наслаждение, шепча нежные слова и клятвы в вечной любви.

Солнце уже клонится к горизонту, а мы, счастливые и словно обновленные, в обнимку возвращаемся к остальному обществу. Сейчас между нами все даже не так, как было в Польше, — все так, как не было еще никогда! Мы наконец сломали стену, возникшую между нами, начали говорить друг другу о своих чувствах, опасениях, ожиданиях. Так близки мы еще не были, и ведь не только в сексе дело — важнее всего единение душ. Теперь я в этом убедилась.

Дети спят на расстеленных в гостиной матрацах, среди них и наша Марыся. Мужчины играют в шашки или в бильярд, некоторые спят, а женщины прилегли на плетеных ивовых матах в тени полуиссохшей акации. Они сплетничают — уж сегодня-то им есть о чем и о ком поболтать!

— Пойдем, я покажу тебе дом, — говорит Ахмед и берет меня за руку.

— Замечательно! — Я бесстыдно трусь бедром о его бедро, но на сей раз он не отодвигается от меня и не возмущается.

Главный вход ведет прямиком в гостиную — более тридцати квадратных метров размером. На полу запыленная плитка, видно, что стены белили давно. С потолка тут и там свисает паутина, на которую никто не обращает внимания. Никаких ценных вещей здесь нет, за исключением разве что сорокадвухдюймового телевизора и музыкального центра «Sony». В углах свалена какая-то старая мебель и поломанные стулья.

Лавируя между лежащими на полу людьми, мы проходим в другие комнаты, в которые ведут двери из гостиной. Размер каждой из этих комнат по меньшей мере двадцать квадратных метров, и в каждой есть большое окно. В стенах зияют дыры, оставшиеся от кондиционеров.

— Их украли, — поясняет Ахмед, следя за моим взглядом. — Нужно будет нанять более порядочного гафира [15] Гафир — ночной сторож ( арабск. ) . .

— Так здесь и сторож есть? — удивляюсь я: по состоянию дома этого не скажешь. — Что же здесь еще стеречь? Если аудиоаппаратуру перевезти домой, останутся голые стены.