Таня Валько - Арабская жена

Мой опекун, или махрам, — восемнадцатилетний Рамадан, недоразвитый парень, который первым осмелился ко мне приблизиться. Бедолага так вжился в свою роль опекуна, что не отходит от меня ни на шаг. С того момента, как меня сюда привезли, Рамадан казался мне не то девушкой, не то парнем, но за зиму он очень изменился. Возмужал, лицо его стало более заостренным и покрылось редкой темной порослью и угрями, а длинные волосы дед ему обрезал ножницами до такого же состояния, как стригут овец. И вот, словно по мановению волшебной палочки, парень превратился в мужчину. Надо сказать, что изменилось и его поведение. Симпатичный, немного испуганный и нерешительный подросток стал возбужденным молокососом-извращенцем. Я уже понимаю, что с этим у меня будут проблемы, никак не могу от него отделаться, потому что все уже привыкли, что мы неразлучны. Рамадан, находясь в усадьбе, ведет себя еще куда ни шло; он таскается только за мной, шаркая и издавая какие-то странные звуки. Но когда мы идем выпасать овец и едва успеваем удалиться от двора, он становится шумным и напористым. Причем с каждым разом его поведение отличается все большей агрессивностью. Он все время ищет случая, чтобы ко мне притронуться, а потом ощупывает себя. Наверное, только этой весной парень открыл для себя собственную сексуальность. Бедняга просто не вынимает рук из шаровар и онанирует, когда только может.

Выпас овец и коз не так уж плох в сравнении с тяжелой работой по дому. Идешь на ближайший луг, на котором уже в мае нет ни одного зеленого растения, садишься в какое-нибудь укрытие, например под наполовину засохшим оливковым деревом, и дремлешь во время жары, время от времени открывая один глаз и убеждаясь, что животные не так глупы, чтобы чересчур отдалиться.

Я полюбила слушать, как похрустывает сухая трава, которую пережевывают вполне симпатичные овцы и козы. Они ходят за мной, трутся о мои ноги и заглядывают в глаза. Я сижу в мягкой песчаной ямке, а какая-нибудь сытая коза спит, положив голову на мой живот. Нехотя глажу ее бархатный мех, а она довольно фыркает. Марыся вот так же любила прижиматься ко мне и очень похоже вздыхала от счастья, когда я гладила ее волосы. Нет уже слез, чтобы поплакать над моей безнадежной ситуацией. Сердце в моей груди умерло от тоски по детям, оно уже, наверное, даже не бьется.

Вдруг чувствую как бы дуновение ветра в волосах и открываю осоловевшие глаза. Тут же вижу над собой прыщавое лицо Рамадана, его слюнявые губы, которые искривляются сейчас в еще более странной гримасе, чем обычно.

— Эй, что ты ходишь у меня по голове, что надо?! — кричу я, а испуганная козочка подскакивает и убегает.

Парень лишь слегка отодвигается от меня. Его широкие штаны спущены до самых колен, и моим глазам открывается гигантских размеров фаллос, с которого капает темно-желтая сперма. Придурковатый парень продолжает его дергать, иногда чешет слегка покрытые волосами большие ядра.

— Ты, блондинка, смотри, что у меня есть, э-э-э… — Он счастливо смеется, показывая при этом источенные кариесом зубы.

— Ради Аллаха, Рамадан, так нельзя, haram , большой haram! — кричу я.

Бросаюсь бегом к дому, хотя солнце еще высоко и до конца работы далеко. Если даже из-за этого у меня будут неприятности, то это все равно лучше, чем находиться с этим возбужденным существом. Может, рассказать кому-нибудь об этом, может, мне поменяют махрама или вообще от него откажутся? Ведь пустыня — это та же тюрьма, только без решеток.

Жду рассвета как спасения. Когда последние капли мочи упали на песок около моего шалаша, выхожу из него, согнувшись пополам.

— Szabani , дедушка, fi muszkila , — шепчу ему в тишине утра.

— Szinu ? — Сгорбленный мужчина подскакивает, как если бы не знал, что каждый раз я являюсь свидетелем его утреннего ритуала.

— У меня большая проблема, — признаюсь я, не глядя ему в глаза, — это знак уважения.

— Что опять? — нетерпеливо спрашивает он и хочет отойти.

— Рамадан…

— А-а-а, этот паренек. — Он пренебрежительно машет рукой.

— Он уже стал мужчиной.

— Э-э, где там, что ты рассказываешь, женщина! Это же ребенок.

— Я бы так не сказала. Он обнажается, дотрагивается до своего хозяйства и чего-то от меня хочет.

Старик пристально смотрит на меня, и я чувствую кожей, что он не хочет соглашаться с моими доводами.

— Как ты смеешь! — Его трость ходит по моим плечам, но чувство боли у меня значительно притупилось, и я, не моргнув глазом, преграждаю ему дорогу.