Алина Литинская - Эхо шагов

Я стою внизу перед домом и разглядываю что-то под ногами: ступеньку перед входом. И количество щербинок по краю.

Хожу по кромке тротуара и что-то слушаю в гулкости булыжной мостовой. Разглядываю асфальт, как будто можно разглядеть, кто шел, кого вели, а кого тащили.

А в подъезде что? Ничего. Трещины на стенах. С маленькой дочкой — игра была: на что похоже пятно на краске? Где-то здесь был слон без хобота. Не знаю, где.

О чем я думаю? Что за фокус — моя психика?

В подъезде остался знакомый запах. Не совсем тот, но все-таки узнаваем. Раньше здесь больше пахло съестным.

На первом этаже жили врачи. И кажется, по фамилии… не помню.

(А почему — жили?)

…И мама всегда шутила: мы знаем, что у них на обед. По запаху.

Но почему — жили?!

И я вбираю воздух в легкие, чтобы не захлебнуться, когда взлетаю по лестнице — и один, два, три, четыре-восемь! Остановка. Поворот. Один, два, три, четыре-восемь, дверь налево, звонить два раза, дверь мне открыла…

Дверь мне никто не открыл. Она не была заперта и открылась сама. Со звуком — скрипом, похожим на голос родственника…

« Возвращение »

Темное заброшенное помещение — сарай? — и две фигуры: мать и сын. Она примостилась на чем-то, на фоне мрачной стены, он — на коленях перед ней.

Картина называется «Возвращение». Само пространство трагично по ощущению пустоты и холода. А масштаб фигур — почти в натуральную величину — уравнивает их с окружающим.

Перед картиной толпятся люди.

От одного из зрителей пришло письмо: «Это потрясает, это потрясает… Я прошел войну, видел много горя… О войне я не видел ничего сильнее. Может быть, оттого, что войны-то там и нет. Только горе от нее».

Ташкент. 1943 г. На выставке представлены работы местных художников и тех, кто был в эвакуации.

В ноябре 1943 г. освободили Киев. Отец рванулся домой, на Украину. Выставка к тому времени еще функционировала, и снимать работы со стен было негоже. Отец оставил их («их» потому, что это была не только картина «Возвращение», но и ряд портретов) и, заручившись обещанием руководства Союза художников, уехал на Украину. Обещание было выполнено: работы отправлены в Киев. И весь багаж исчез с лица земли.

Поиски велись несколько лет, но тщетно. Нет работ и нет главной из них: картины «Возвращение». Остались немногочисленные наброски и эскизы. И рассказы моей матери о том, какова была реакция на работу: благодарные зрители на выставке, благодарные и растроганные «братья-художники» и — совсем другое — блюстители идеологий:

— Почему воин на коленях?

— Почему на переднем плане сапоги?

— Почему у матери трагическое лицо?

— Почему воин спрятал свое лицо?

— Где торжество победы? Где грудь колесом?

— Где радость встречи и где, наконец, ордена?

— И вообще, не вызывает ли работа ассоциацию с «Блудным сыном»?

А ведь правда: и сапоги с налипшей грязью на переднем плане, и лица воина не видать, а орденов и подавно, потому что стоит он на коленях и спиной к зрителям… А радость встречи…

Что знали, а чего не знали через два года после того, что произошло в Киеве 29 сентября 1941 года?

Какая уж тут радость…

Сейчас и не знаешь, где и в чем логику искать: коль такие опасения вызывала работа эта у чиновников от искусства, что же с выставки ее не отпускали? Неужели только для того, чтобы Судьба совершила еще одну непомерную свою жестокость?

А иногда вдруг мелькнет и вовсе ненужная мысль: так ли случайно исчезновение работы? И тут же отвечаю себе голосом отца: «Какое это уже имеет значение…»

Мысль о повторении работы не покидала отца до конца жизни. Этюды, датированные концом 40-х и 50-ми годами, говорят о мучительном продолжении темы гибели близких.

…И появляется еще один этюд под названием «Голова матери» — художник так назвал его и этим отнес в разряд эскизов для будущей работы. И под руками женщины условно намечена округлость — предположительно это линия головы сына. И сходство с предыдущим портретом Матери из утраченной картины… И в других набросках снова две фигуры: мать и сын.

Никуда это не делось, ни боль, ни тема.

И вопрос, который он так ни разу не произнес вслух, но постоянно задавал себе и пытался ответить с карандашом в руках: «Как это было?»

И возникает фигура старой женщины, так похожая на уже виденную в рисунках фигуру бабушки Сабины. И со скрипкой. Непривычно держит она футляр, неловко.