Александра Маринина - Ад

— Ой, да вы что! — Лариса махнула рукой. — Где время взять на эти глупости? У меня же Костик на руках. Ну, подкатываются там всякие, не без этого, но вы не думайте…

— Да не думаю я ничего, — Люба погладила ее по щеке. — Просто хочу, чтобы у тебя жизнь нормально сложилась. Ты имей в виду: если возникнет ситуация… ну, ты понимаешь, о чем я, приводи к нам Костика, даже не сомневайся, мы ему всегда рады. Посидим с твоим малышом, пока ты на свидание сбегаешь. Договорились?

— Договорились, тетя Любочка, спасибо вам за заботу. Только вряд ли мне понадобится.

— Это почему же?

— Так кому баба с довеском нужна? Только так, развлечься, а я уже наразвлекалась досыта, по горло. А если по-серьезному, так никому и не надо со мной связываться. Никто не захочет.

— Ну почему же? — возразила Люба с улыбкой. — Ты красивая молодая женщина, у тебя есть квартира, у тебя хорошая зарплата для работника без высшего образования, и у тебя уже готовый ребеночек, мальчик. Уверяю тебя, охотники найдутся. Ты не ставь на себе крест, все еще будет.

На следующий день Люба использовала обеденный перерыв для того, чтобы навестить Геннадия и еще раз переговорить с врачом. Ей казалось, что врач в присутствии Ларисы сказала не все. Может быть, если в кабинете не будет близких родственников, она будет откровеннее? Любе, привыкшей к заблаговременному планированию, хотелось более отчетливо понимать перспективы и прогнозы.

Геннадия уже перевели из реанимации в обычную палату. Он лежал землисто-желтый, трезвый и злой.

— Здорово, соседка, — поприветствовал он Любу. — Утешать пришла?

— Утешать? — Люба изобразила удивление. — Зачем тебя утешать? С тобой все в порядке.

— Не свисти, — презрительно хмыкнул Геннадий. — Помру я вот-вот. От печенки одни лохмотья остались. Ты там за Ларкой пригляди, с мальцом ей помоги, не бросай девку одну.

— Да ты еще сам за ней приглядишь, когда выздоровеешь.

— Не, не выкарабкаюсь я. Всё, хана мне, соседка. Жизнь как-то по-дурацки прошла, а я и не заметил. Сначала вроде все нормально было, с Надькой жил, Ларку растили, а как на нары загремел — так все и покатилось. Сам себя загубил. Ты меня не жалей, соседка, это я только понты дешевые нагонял, когда говорил, что безвинно пострадал и за чужое отсидел. За свое я отсидел.

— Как? — удивилась Люба. — Ты же и на следствии не признался, и на суде, и все время говорил, что не виноват.

— Мало ли чего я говорил. Виноват я. Надьку убил. Не признавался, упирался до последнего — это правда. И то, что Надьку я убил, — тоже правда. Я ее прямо на мужике, суку такую, поймал. Мужичок-то, — Геннадий вдруг захихикал и тут же сморщился, наверное от боли, — хреновенький оказался, испугался, — чуть в штаны не наложил. Вскочил с дивана без порток, срам прикрывает, а сам весь трясется и лепечет что-то. Смех один! Ну, его-то я отпустил, у него передо мной вины нет, ткнул пару раз кулаком в брюхо и вышвырнул вместе с его портками в прихожую одеваться. А уж с Надькой я разобрался по совести. Как полагается. Другой вопрос, что срок мне припаяли несправедливый, за таких шлюх, как моя Надька, надо не срок давать, а медаль на грудь, потому я и считаю себя безвинно осужденным и от власти пострадавшим. Поняла?

— Поняла, — ответила Люба, едва шевеля непослушными губами.

Она не могла поверить в то, что услышала. Значит, они с Родиком не были ни в чем виноваты перед семьей Ревенко. И все их угрызения совести были напрасными. И можно было не заботиться о Татьяне Федоровне и ее внучке, не тратить на них деньги, время и душевные силы, не мучиться непреходящим чувством вины. Можно было не считать копейки и не отказывать себе в самом необходимом, оплачивая репетиторов для Ларисы и покупая ей одежду. Можно было последние восемнадцать лет прожить совершенно иначе, легче, спокойнее, благополучнее.

Любе понадобилось минут двадцать, чтобы прийти в себя и найти в себе силы поговорить врачом. Эти двадцать минут она провела в больничном коридоре, сидя на обтянутой дерматином скамейке. Дерматин в нескольких местах прорвался и свисал лоскутами, обнажая грязно-белую изнанку.

— Речь идет о днях, — произнесла врач, не отрываясь от медицинской карты, в которую она что-то записывала. — Готовьтесь к худшему. Прогноз неблагоприятный.

И столько спокойствия и усталости было в этих словах, что Люба сразу поверила: всё. Ее даже не покоробило безразличие, с которым врач произнесла свой вердикт. Врачам не безразлично, что происходит с больным. Просто они привыкли ко всему. И очень устали.