Александра Маринина - Ад

— Ты не понимаешь, — принялся терпеливо объяснять Камень. — Ты видишь это все собственными глазами, и для тебя нет ничего необычного ни в автомобилях, ни в мобильных телефонах, ни в Интернете. А я все пытаюсь представить с твоих слов, всю человеческую жизнь, поэтому мне важны детали. Без деталей нет цельного представления. Кстати, Интернет уже появился?

— Как раз в том году.

— Вот я и помню, что где-то примерно в это время. Ну так что насчет машины Родислава?

— Купил он новую машину, не переживай ты за своего любимого Родислава.

— Какую?

— А тебе не все равно? Ты же ни одной машины в глаза не видел, ты и разницу между ними не усечешь.

— Это верно, — усмехнулся Камень. — Но хотя бы отечественную взял или иномарку?

— Иномарку. Сначала хотел взять «Жигули» десятой модели, но она оказалась плохого качества и дорогая, а «Шкода Фелиция», тоже новенькая, выходила дешевле, вот он ее и купил.

— Доволен? — голос Камня потеплел, он искренне радовался за своего любимчика.

— Как слон, — проворчал Ворон. — Ну все, можно лететь? Или тебе еще каких-нибудь деталей не хватает?

— Да вроде все. Лети, птица. Ежели чего вспомню — потом спрошу.

Ворон улетел, а Камень предался размышлениям о словах Андрея Бегорского по поводу сходства человеческой жизни и шахматной партии. Рассуждения Бегорского показались ему на первый взгляд просто чудовищными, но чем дольше Камень думал, тем меньше находил аргументов против этой теории. «Наверное, я что-то не так понял, — с грустью думал он. — Я старею, мозги становятся неповоротливыми, негибкими, и я уже не могу ухватить новую идею и разложить ее по полочкам в соответствии с правилами логики. Надо будет поговорить об этом со Змеем. Интересно, куда он девался? После новогодней ночи я его так и не видел, а уже недели две прошло. Неужели опять уполз куда-то далеко? И не предупредил, не попрощался, старый негодник».

Камень печально вздохнул, поерзал, устраивая ноющие кости, и углубился в размышления. Почему так много лжи в жизни Любы и Родислава Романовых? Ведь они неплохие люди, даже, можно сказать, хорошие, добрые, неглупые. Ну есть у Родислава свои слабости, не любит он напряжения, не любит сложностей и проблем, а кто их любит-то? Ну хочет Люба быть для всех хорошей, удобной и комфортной, хочет, чтобы ее все любили, так что в этом предосудительного? Как же так вышло, что с годами ложь начинает нагромождаться, превращается в шаткое здание, которое вот-вот рухнет и погребет под собой всех и вся? Разве можно осуждать ту же Любу за то, что она бережет отца, не хочет его расстраивать и поэтому не рассказывает ему правду о Николаше? И разве можно предъявлять претензии Родиславу за то, что он старается помочь Лизе и ее детям, хотя саму Лизу уже почти ненавидит, а к детям, особенно к Даше, никаких особых отцовских чувств не испытывает и, не моргнув глазом, вычеркнул бы их из своей жизни, если бы представилась такая возможность. Дениска ему, конечно, нравится, но нельзя сказать, чтобы Родислав умирал от любви к младшему сыну и скучал по нему. Его чувство долга по отношению к детям — сплошное притворство, но Камню казалось, то это притворство вполне оправданное. Почему же все так плохо? «А может, и не плохо вовсе, — думал Камень. — Может, это только мне отсюда, из Вечности, из сырого непролазного леса кажется, что все плохо, а на самом деле все хорошо и даже отлично? Я ведь ничего не понимаю в людях, если разобраться. Я так мало знаю о них… Как говорил один философ, я знаю только то, что ничего не знаю. Вот это как раз мой случай».

Ворон вернулся неожиданно быстро, Камень даже задремать не успел.

— Ты что? — перепугался он, увидев возвращающегося друга. — Что-нибудь случилось по дороге? Ты заболел?

— Не, — Ворон на лету мотнул головой и ловко пристроился на самой нижней еловой ветке, прямо перед носом у Камня, — я уже все посмотрел. Удачно попал, аккурат на бабкины поминки.

— Значит, все-таки померла, — сочувственно констатировал Камень.

— Ну а как ты хотел? Сначала инсульт, потом инфаркт, да и возраст у нее… Но ты не переживай, она недолго мучилась, всего месяц в больнице пролежала — и конец. Люба опять все на себя взяла, Лариска-то с животом, и живот такой приличный уже, а Геннадий пьет беспробудно, от него все равно никакого толку. В общем, схоронили старушку, в одну могилку с дочкой, с Надеждой, положили. Поминки устроили, все честь по чести. Правда, народу на тех поминках было — раз-два и обчелся, Лариска с Геннадием да Романовы, ну, еще парочка соседей по подъезду, тоже старушек, которые с Татьяной Федоровной общались, пока ее инсульт не свалил.