Александра Маринина - Ад

— Не знаю. Не скоро, наверное. Да не волнуйся ты, все будет нормально. Всё, пока.

Люба заметно успокоилась. «Как меняется представление о счастье и беде, — думала она. — Раньше мне казалось бедой, что Колька где-то шляется по ночам и заставляет нас с Родиком волноваться, а теперь я готова отдать все, только бы вернуть это время, только бы знать, что он здесь, рядом, что он рано или поздно придет домой, и будет накормлен, и будет спать в своей постели, и я смогу его увидеть, поцеловать, поговорить с ним. Я даже не понимала, какое на самом деле это счастье. А вот то, что происходит сейчас, — это действительно беда».

Праздновать Новый год собрались старым составом: Романовы, старик Головин, готовящийся меньше чем через месяц отметить восьмидесятилетие, Аэлла Александриди и Андрей Бегорский, оставшийся без семьи.

Николаю Дмитриевичу еще в ноябре сказали, что Коля уехал за границу работать по контракту, и покорно выслушали длинную тираду о том, что внуку следовало бы позвонить деду, а лучше — приехать и попрощаться перед долгой разлукой.

— Как это так! — возмущался Головин. — Уехать на несколько лет и ни слова мне не сказать! Даже не проститься! Вот до чего довело ваше воспитание с сюсюканьем и потаканием! Вырастили эгоиста. Не удивлюсь, если он и вам сказал про командировку только накануне отъезда.

— Так и было, — отводя глаза, подтверждала Люба. — Он буквально за два дня до вылета поставил нас в известность.

— Не понимаю! — продолжал кипятиться дед. — В наше время так не могло случиться. Каждая поездка за границу — это было целое событие, к нему за полгода готовились, собеседования проходили сначала в своем парткоме, потом в райкоме, инструктаж проводили, документы собирали для оформления паспорта. А сейчас что? Колька полгода готовился к поездке, а родители — ни сном ни духом? Вы что, вообще друг с другом не разговариваете? Что у вас за отношения в семье, если вы о собственном сыне ничего не знаете, он с вами ничем не делится, а вы ничем не интересуетесь? Любка, это непорядок.

— Николай Дмитриевич, — вступил Родислав, — сегодня вопросы с загранпоездками решаются быстрее и проще. Паспорт не нужно оформлять каждый раз, один раз сделал — и на пять лет свободен. Паспорт у Кольки давно есть, визу получить — неделя, ну максимум две. Теперь другие времена. А визу обычно дают чуть ли не в последний день, накануне вылета. Пока визы нет — никто не может быть уверен, что улетит, потому что европейские страны часто отказывают в выдаче визы. Не понравится им что-то в документах — они и отказывают. Так что как только виза была получена и стало ясно, что Колька точно едет, тогда он нам и сказал.

— Ну да, — подхватила Люба, — и такая суета началась, такая спешка, и вещи надо собрать, и купить кое-что, и всякие служебные дела доделать, Коля закрутился совсем и не позвонил тебе, хотя собирался, я точно знаю, он несколько раз говорил, мол, надо деду позвонить. Видно, руки не дошли. Не сердись на него, папуля.

Но Головин продолжал ворчать весь декабрь и только ближе к Новому году наконец остыл. Однако за праздничным столом он снова заговорил о внуке, и снова ставил его в пример Леле, так и не нашедшей постоянную работу, и вновь сетовал на то, что Коля так и не попрощался с ним, и на то, что его нет в кругу семьи, такой дружной и такой образцовой. Родислав во время речи тестя хмыкал и смотрел в сторону, а Люба стискивала зубы и с трудом сдерживала слезы. Хорошо еще, что Леля молчала. Ей тоже сказали про загранкомандировку, в которую Коля уехал как раз в те дни, когда она была в Питере на лекциях эдинбургского профессора. Если бы Леля вслед за дедом заговорила о том, как она скучает и как ей не хватает брата, Люба, наверное, не выдержала бы и разрыдалась прямо за столом. Она ловила на себе понимающие взгляды Аэллы и сочувственные — Андрея, и ей становилось немного легче.

В половине третьего ночи Николай Дмитриевич сказал, что устал, хочет спать, и попросил отправить его домой. Люба предложила постелить ему в Колиной комнате, но отец наотрез отказался, дескать, спать он привык только у себя дома. Родислав вызвал такси. Когда Головин отбыл, Леля заявила, что тоже идет спать. За столом осталось четверо, и все почувствовали себя свободнее.

— Ребята, у меня к вам серьезный разговор, — неожиданно сказала Аэлла. — Простите, что не сразу говорю об этом, но при Николае Дмитриевиче и при Леле нельзя было говорить.

— Что? — с тревогой спросила Люба. — У тебя неприятности?