Отохико Кага - Приговор

Услышав скрежет ключа в замочной скважине, Ота вздрогнул. Но тут же узнал Тикаки и расплылся в улыбке.

— А, это вы доктор. Давненько не заглядывали. Я уже и соскучиться успел. — Внезапно в его голосе зазвучали плаксивые нотки. — Что-то тошно мне. Сунули неизвестно куда, сижу один-одинёшенек и всё думаю — что же со мной будет… Хоть бы одно знакомое лицо. Здесь не то что в камере: вызвать никого невозможно, даже врача своего и то не дозовешься. Вот я и захандрил. Еле-еле вас, доктор, дождался. Всё спрашиваю, где я, где я, а мне даже этого никто сказать не хочет. Злые такие, просто ужас…

— А как ты сам думаешь, — испытующе спросил Тикаки, — где ты?

— Да знаю я, доктор, — развязно ответил Ота. — Это наша тюремная психушка.

— Вот и прекрасно. А откуда знаешь? Если никто тебе не хотел говорить?

— Будто сами не знаете, — подмигнул Ота. — От уборщика, конечно.

— Правда? Ну, а теперь скажи, когда тебя сюда привезли?

— Вот этого-то я и не знаю. Очнулся уже здесь. Всадили мне укольчик, ну, я и сомлел. Наверняка так всё и было. А ведь у меня с головой-то всё в порядке. И чего меня сюда засунули?

— А как ты сам думаешь?

— Откуда мне знать? — Ота сел прямо и поклонился Тикаки. — Доктор, может, вы мне объясните? Зачем меня в эту дыру запихали? Может, вздёрнуть решили, ну и там, чтобы подготовить…

— Ну, уж это ты хватил! Просто ты вёл себя странно, вот тебя и госпитализировали. Ответь-ка мне ещё на несколько вопросов. Когда ты меня видел в последний раз?

— В последний? Когда ж это было? Что-то не припомню. Давненько вроде бы. Может, недели две? Вы приходили ко мне в камеру. Кажись, в конце января. Ну точно! Ещё у вас был насморк. Вы всё время хлюпали носом.

— Ну вот, прекрасно помнишь. А сегодня ты со мной не виделся?

— Сегодня… А разве сейчас мы не видимся?

— Нет, раньше. Не помнишь? Мы ещё долго разговаривали?

— Негоже насмехаться над человеком, доктор. Мы с вами виделись две недели назад.

— А ты помнишь, как утром ходил на спортплощадку?

— Ещё бы! Холодно было, жуть! Я вовсе не хотел туда идти, был не в настроении: у меня птичка с утра ничего не ела… Но потом всё-таки взял себя в руки и пошёл — мне надо было увидеться с Какиути…

— А кто это, Какиути?

— Да вы что, доктор, будто сами не знаете! Нобору Какиути, знаменитый поэт-смертник…

— Да, теперь припоминаю, вроде есть такой. А почему тебе захотелось с этим поэтом увидеться?

— Я же говорю, был не в настроении. А с ним поговоришь, и вроде легче становится.

— Да, интересный он человек, этот Какиути.

— Он у нас христианин. Верующий.

— Такой же, как Кусумото?

— Такой, да не совсем. Кусумото — католик, а Какиути — протестант.

— Ты вроде бы тоже протестант.

— Да вы что! — с достоинством сказал Ота. — Я и то, и другое.

— Вот оно что… Ты, значит, и то, и другое? — горько усмехнулся Тикаки.

Ота регулярно встречался с католическим священником, в его камере стояла деревянная фигура Девы Марии, но иногда он ходил и на протестантские проповеди. Более того, он никогда не упускал возможности встретиться с любым появлявшимся в тюрьме проповедником, какое бы вероучение тот ни исповедовал. При этом им руководило не столько религиозное чувство, сколько желание получить от этого проповедника что-нибудь материальное, впрочем, он и не думал это скрывать. Всё, полученное от проповедников — книги, фигурки святых, чётки, распятия, — он аккуратно расставлял на своём шкафчике и берёг, как ребёнок бережёт шарики или наклейки. Нетрудно себе представить, как удивились бы эти проповедники (смертники встречались с ними только в специальных молельнях), если бы вдруг заглянули в его камеру. Но Ота не стремился никого обмануть, просто в его глазах был хорош любой проповедник, что-то ему подаривший, а значит, хороша была и его вера, во всяком случае, он с почтением и благодарностью выслушивал всё, что ему говорили. В глазах Тикаки, человека нерелигиозного, столь явное стремление к контактам со священниками свидетельствовало по крайней мере об интересе Оты к религии.

— А о чём ты разговаривал с Нобору Какиути?

— Но я ведь вам уже говорил. У меня птичка перестала гадить, вот я его и спрашивал, что мне делать. Какиути ведь мастак приручать птиц.

А я уже дважды терпел неудачу, дохнут они у меня. Он-то ни одной не потерял, выкармливает, пока они не вырастут, а потом отдаёт кому-нибудь из наших, из нулевой зоны.

— Ну, и что было потом?

— Откуда я знаю? Вдруг что-то как ударит, словно душу вдруг из меня вышибли, и всё.