Отохико Кага - Приговор

Дорогая Мино,

Меня выписывают из больницы, и завтра я возвращаюсь в Токио. Я собираюсь целиком сосредоточиться на подготовке к экзаменам, чтобы получить хорошее место, поэтому какое-то время мы не сможем встречаться, но, как только я устроюсь на работу, я хотел бы вернуться к нашему разговору и подробно всё обсудить. Это чрезвычайно важно для нас обоих, и я очень надеюсь, что будущей весной нам удастся осуществить наше намерение.

Такэо

В сентябре при первой же попытке устроиться на работу я провалился. По рекомендации Иинумы я претендовал на занятие вакантной должности в одном крупном банке, но во время рентгеновского обследования у меня обнаружили туберкулёз, и меня тут же забраковали. Это было совершенно неожиданно, скорее я боялся, что неблагоприятное впечатление произведут мои документы, так как учился в университете далеко не блестяще, и уж никак не думал, что буду отвергнут по состоянию здоровья. Разумеется, мне было досадно, ведь если бы мне проверили лёгкие, когда я лежал в больнице в июле, после того случая в горах, всё бы обнаружилось гораздо раньше, но, увы, что теперь говорить. Меня обследовали в больнице при университете Т., потом ещё в нескольких больницах, но результат везде был один и тот же — инфильтрат в верхушке правого лёгкого. Все в один голос советовали мне немедленно начать лечение. В октябре я встал на учёт в туберкулёзный диспансер на Суйдобаси, и мне назначили пневмоторакс вкупе с приёмом внутрь ПАСК-натриевой соли. В результате я должен был отказаться от мысли устроиться на хорошее место, ведь в солидные учреждения принимают только после медицинского обследования.

В то время самыми распространёнными способами лечения туберкулёза были пневмоторакс и полный покой, применялся также такой дорогостоящий химиотерапевтический метод, как лечение стрептомицином, а в некоторых случаях прибегали к торакопластике или удалению одного из сегментов лёгкого. Я выбрал для себя самый простой и дешёвый метод — пневмоторакс и ПАСК. Во-первых, из экономии, а во-вторых — и пожалуй, это самое главное, — я не хотел, чтобы об этом знала Мино. И не только Мино. И мать тоже. Никому ничего не говоря, я тайком ходил в диспансер. Мне вспоминается смотровая со стенами, покрытыми облупившейся, похожей на чешую краской, старые скамейки, словно облепленные болезнетворными микробами, землистые лица больных, неприятное ощущение, будто пыльный воздух проникает тебе прямо в лёгкие, профессионально непроницаемые, как у манекенов, лица врачей, изучающих на проекторе рентгеновские снимки. Врачи предпочитали воздерживаться от прогнозов: «Походите года два-три, а там видно будет», — говорили они. Ну не жестоко ли говорить больному: «Там видно будет»? Примерно то же самое, что приговорить его к бессрочному ожиданию.

У меня не было особенного страха перед туберкулёзом как таковым. Похоже на то, что я ощущал, падая со скалы, — полное смирение перед болезнью, которая всё равно уже у тебя есть и никуда от неё не денешься. Боялся я одного — как бы из-за этого не испортились наши отношения с Мино. А вдруг ей будет противно иметь дело с туберкулёзником. А вдруг нам не удастся пожениться из-за того, что туберкулёз помешает мне устроиться на хорошую работу? Эти два вопроса постоянно мучили меня, именно поэтому я и скрывал от Мино свою болезнь. Я избегал мест, где мог случайно встретиться с ней, старался не бывать в Дзуси и в Камакуре и стал завсегдатаем баров и игорных домов на Симбаси и на Гиндзе.

Я не вылезал из бара «Траумерай» — он находился возле станции Симбаси, на углу одного из переулков. Там была молодая — чуть за тридцать — и очень приветливая хозяйка, которая верила мне в долг, молодой бармен по фамилии Фукуда, который ночевал прямо в баре и разрешал мне засиживаться допоздна, нередко до самого утра, уже после того, как всех остальных посетителей выпроваживали. Одним из завсегдатаев бара был некто Ясима, мы часто оказывались с ним рядом у стойки и в конце концов стали друзьями-собутыльниками.

Своё полное, большое тело Ясима упаковывал в мешковатый костюм, галстук у него был, как правило, полуразвязан, а верхняя пуговица сорочки расстёгнута. Он говорил всегда слишком громко и фальшиво хохотал, поэтому уже с улицы можно было определить, в баре он или нет. Он был на несколько лет старше меня, то есть ровесник Иинуме, но у него уже намечалась лысина, особенно хорошо заметная на свету, поэтому выглядел он довольно старообразно. Он называл себя студентом, однако, где именно учится, не говорил, никогда не вёл обыкновенные для студентов интеллектуальные разговоры, зато любил поболтать о женщинах, скачках и маджонге.