Отохико Кага - Приговор

— Да, конечно, — сказал Тикаки и вдруг почувствовал, как сильно болит у него палец. Надо постараться пересилить себя, чтобы его собеседник ничего не заметил. И тут же — ощущение горечи во рту. Такой же, как когда на него брызнула блевотина Боку. Внезапно откуда-то из глубин его памяти всплыл давно забытый эпизод.

Он тогда анатомировал руку. Пытаясь отыскать ускользающий нерв, осторожно надсекал мышцу и зажимал сухожилия крючками, когда же ему наконец удавалось поймать белое, прятавшееся в тканях волокно, у него возникало ощущение, будто он сумел отыскать исток реки, ради которого забрался в несусветную горную глушь. От обнаруженного им нерва отделялось множество тонких нервных волокон, каждое из которых непременно вело к какой-нибудь мышце. В руке не было абсолютно ничего бессмысленного; мышцы, кости, сосуды, нервы соединялись в единое и неповторимое сложное целое, причём каждая, по-своему совершенная, часть этого целого вносила посильную лепту в движения руки. Представив себе, как точно и деликатно действуют мышцы и кости, когда рука выполняет какую-нибудь работу, Тикаки вдруг почувствовал, что у него темнеет в глазах. Он не знал, чья это рука, единственное, что можно было сказать, — она принадлежала старому сухощавому человеку, скорее всего крестьянину, но ему вдруг представилось совершенно ясно, как эта рука когда-то жила, держала мотыгу, топор или кисть, ласкала женщину, выполняла привычные повседневные дела, и при этом каждое её движение определялось трудно вообразимой, слаженной работой нервов, мышц и костей.

Он занимался этой рукой ежедневно в течение месяца, когда к нему как-то зашёл его школьный приятель, который учился на филологическом факультете: ему вдруг захотелось взглянуть на человеческий труп. Тикаки долго колебался, прежде чем повести его в анатомичку, где студенты-медики препарировали трупы, расчленённые на отдельные части — головы, руки, торсы, ноги. Он предвидел, что зрелище, привычное для медиков, может оказаться непереносимым для филолога. «Держись, главное не пугаться», — предупредил он, и друг ответил: «Ничего, я привык к человеческим трупам» — и, улыбнувшись, добавил, что, когда у него умерли отец и бабушка, он совершенно спокойно разглядывал их останки. Но, едва вступив в анатомичку, он позеленел и, воскликнув: «Какой кошмар!», зажал пальцами нос. Рассматривая, как диковинных зверей, студентов, которые со скальпелями и ножницами в руках возились над трупами, поминутно заглядывая в лежащий рядом цветной анатомический атлас, он добрался до руки Тикаки и прошептал: «Каким жалким зрелищем может быть человеческая рука!..» — «Да ты что, — возмутился Тикаки. — Ты только посмотри, как эта рука замечательно устроена. Видишь, вот нервы. Они, словно чистые ручьи, перебегают из мышцы в мышцу». — «Да ладно тебе!» — Выдавив улыбку, друг отвернулся. Он наверняка принял слова Тикаки за шутку, но разуверять его было бессмысленно. К тому же Тикаки не обладал особенным даром слова. Зрелище расчленённого трупа с обнажёнными мышцами, кровеносными сосудами и нервами заставило его друга содрогнуться от ужаса и отвращения, но сам Тикаки давно уже преодолел это вполне естественное для обычного человека ощущение. Тогда-то он и понял, что стать врачом — значит разрушить общепринятые стереотипы, и годы учения на медицинском факультете только укрепили его в этой мысли. Однажды на занятиях по хирургии ему поручили держать крючки. Студент-старшекурсник с хирургического отделения сделал разрез и, пройдя толстый слой жира, стал быстро продвигаться дальше, пока не дошёл до красной мышцы, в которой, уже медленно, принялся орудовать скальпелем. Внезапно откуда-то изнутри вырвалась струйка крови и ударила Тикаки прямо в лицо. Марлевая повязка тут же пропиталась тепловатой жидкостью, и он отпрянул, испугавшись, что кровь попадёт ему в глаза. Хирург тут же истошно закричал: «Болван! Не отпускай крючки! Ты что, крови не видел? Да врач ты или нет?» И Тикаки удалось заставить себя не обращать внимания на кровь, бьющую ему в лоб и в глаза, до самого конца операции он стоял совершенно неподвижно и держал крючки. Наверное, именно тогда ему и удалось преодолеть свойственный любому нормальному человеку страх перед кровью.

— Правда, понимаете? — переспросил Сунада.

— Да, — кивнул Тикаки.

— Это хорошо, — довольно засмеялся Сунада. — Я ведь всегда был никчёмным дураком. А когда я попал сюда, мне вдруг захотелось сделать хоть что-нибудь полезное. Вот я и завещал свой труп для науки. Когда я услышал об этом от доктора Таки, то рассердился: ну и мура, думаю. Но когда он мне всё объяснял, я понял — это то, что нужно. Потом я говорил об этом с другими, но они меня только на смех подняли, ерунда, говорят, и только Кусумото, — помните, вы его тоже осматривали сегодня утром? — так вот только он один со мной согласился. Я этому Кусумото рассказал всё, как мне доктор Таки говорил. Что, мол, только врачи уважают человеческие трупы и больше никто.