Юрий Герт - Кто если не ты

В одном он был уверен совершенно: капитан не солгал, никому из них ничто не угрожает. Кира должна прийти. Где она? Где Игорь? Где Мишка? Надо было зайти к Майе, но теперь поздно. Он примостился на подоконнике поудобнее. Почему в подъездах старых домов такой холод даже летом?.. Великолепно быть токарем. Или слесарем. Они нужны. Они требуются. Нигде не написано: требуются поэты...

Он проснулся — не то от холода, не то от... да, конечно! Ее шаги, быстрые, легкие — раз-два, раз-два, шорк-шорк по ступеням...

— Кира!

— Это ты?..

Даже в полутьме он заметил, как испуганно вскинулись ее брови.

— Все в порядке, Кира. «Я пришел к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало»...

— Подожди, подожди, какое солнце?

— Обыкновенное солнце!

Он потащил ее вниз, смеясь и пощелкивая зубами. Он совсем продрог на каменном подоконнике. Зато на улице стояла теплынь, воздух расходился густыми волнами. Над городом висела луна, рябая и желтая, как перезревшая дыня. Она казалась ненастоящей. Настоящей была Кира. Она шла рядом, едва не касаясь его плечом, в своем повседневном сереньком платье с узеньким белым воротничком, плотно облегающим шею. В этой тонкой шее было что-то мило-беспомощное, хрупкое, как в зеленом, стебельке ландыша. Он почувствовал себя огромным и сильным.

Кира сказала:

— Тише...— и настороженно огляделась по сторонам.

Ему было трудно говорить тихо. Ему хотелось перелить в нее свою бурную радость — она то и дело прорывалась в громких восклицаниях. Кира слушала молча, даже не слушала, а прислушивалась к тому, что он говорил, и от всей ее напряженной фигуры веяло недоверием и терпеливой скукой.

— Неужели ты не рада?

— Нет, почему же...

И только?

— Но ты помнишь, еще вчера...

— Да, помню.

Ее приглушенный голос звучал жестко.

— И ты...

— Знаешь, не надо об этом, — попросила она. — Кончилось — ну и хорошо. И хватит...

Был вечер, народ хлынул в скверы, в центр, — неосвещенная улочка, по которой они шли, выглядела пустынно, и в душе у Клима тоже стало вдруг сумрачно и пусто. Пусто — хотя она была рядом. Рядом — и где-то далеко-далеко.

Они миновали витрину с газетами — Клим вспомнил про безработицу в Англии. Он сам смутился, услышав свой голос, безжизненный, сухой; но говорил, чтобы хоть чем-нибудь заполнить зиявшую пустоту. И почувствовал облегчение, когда она наконец перебила:

— Ты долго ждал меня?

Он вспомнил, что даже не спросил, где она ходила так долго.

— Я была с Игорем. Знаешь, где? Ты сейчас упадешь в обморок...— Кира в первый раз за все время взглянула на него: — Мы гуляли в парке. Там очень весело. И танцплощадка. Мы танцевали. Оказывается, Игорь прекрасно танцует!

Она снова выжидающе взглянула на него через плечо, странно улыбнулась:

— Это очень пошло, да? Гулять в парке и танцевать...

Конечно, он удивился. Он почему-то вспомнил женщину с толстым животом — она сказала, чтобы он не звонил, как на пожар. И как он потом сидел на подоконнике.

— Нет, — сказал он, — что же тут пошлого? Наверное, это приятно.

Прозрачные волны музыки, кружатся пары — и среди этих пар — они, он и Кира... Его рука лежит на ее плече, и ее глаза — близко-близко, он неотрывно смотрит в них, смотрит и падает в их бездонную глубину...

— Я не умею, — сказал он. — Просто не умею. Мне всегда было как-то не до танцев.

— Мы катались на качелях. Потом Игорь угощал меня мороженым, а потом мы ходили на Стрелку...

В ее голосе звучало детски-нетерпеливое желание разозлить его. Но он не понимал, зачем ей это надо. Катались на качелях... Ему бы и в голову не пришло, что ей захочется кататься на качелях. Забавно... Однажды он весь вечер мучил ее философией Гераклита Эфесского. Почему он решил, что это должно быть ей интересно? Она — живая, ей нужно веселье, шум, танцы. Это он — книжный сухарь.

Он неожиданно рассмеялся:

— Помнишь, у Гёте:

Наверное, это про таких, как я.

— Зачем ты все время говоришь стихами?...

Она только и хотела найти повод, к чему бы придраться.

— Но я совсем...

— Нет, ты все время говоришь стихами! — она уже не сдерживала раздражения.— И в парке я не была. И никаких танцев не было. Ничего не было. Почему ты веришь? Почему ты всему веришь?..

Он промолчал. Он вдруг почувствовал, как она мучается, как все в ней мечется, не находя себе места, и чем больше стремилась она его уязвить, тем сильнее пробуждались в нем сострадание и жалость. Они повернули назад и уже подходили к ее дому, когда он коснулся ее локтя: