…На чашках остался привкус морской воды. Их мыли в море. Это были очень интересные чашки с какими-то хитрыми цветочками. Я никогда не видал таких в магазинах. Мы сидели на низких скамейках, расстегнув ковбойки. Наша хозяйка где-то успела переодеться. Я увидел не очень чистое ситцевое платьишко и смешные ботинки с загнутыми носками. Смуглые руки легли на колени. Из-под топчана выполз лохматый щенок и дружелюбно посмотрел на нас.
— Бобик, — сказала Анютка.
— Бобик?
— Бобик. — В комнате хихикнуло. Как будто вспыхнула и погасла спичка. Щенок радостно тявкнул.
Хыш лег на широких досках, смотрит в потолок. Наверно, «точит» злобу на Макавеева. Окурок, другой метнулся к порогу.
Я иду по берегу.
Собаки, как по команде, двигаются следом. Среди голых галечниковых куч непонятным образом растет трава. Море подталкивает к ней желтые ремни морской капусты.
Сзади стукает камень, и вперед выбегает Бобик. Он смотрит на меня преданными глазами, только ноги у него приплясывают совершенно независимо от головы. Я чувствую, что Анюта сзади. Уж это точно.
— Ты в школу ходишь, Анютка? — спрашиваю я воздух за спиной.
— Да, — дохнуло оттуда.
— В интернат?
— Да.
— В какой класс?
Ответа нет. Я оглядываюсь. Анютка стоит метрах в трех от меня, и снова я вижу только два черных неправдоподобных блестящих сгустка любопытства. Было семь чудес света. Я — восьмое чудо.
— В первый?
— Н-нет.
— Во второй?
— Н-нет.
— В третий?
— В первый. — Анютка застенчивой каруселью обходит восьмое чудо света.
Бестолковый Бобик тщетно пробует укусить приливную волну.
Я не знаю, сколько времени мы молчим, только за это время солнце успевает стукнуться о далекие горы и снова взмывает вверх, как радужный детский шар. Отчаянная усталость подползает сзади из тундры и хватает меня за горло. Я еле успеваю добрести до избушки и упасть на нары. Колыбельный запах шкур и звериного жира уносят меня в темноту.
— Товарищ прокурор, — бормочу я. — Позовите сюда судмедэксперта. Пусть он вскроет меня, и вы увидите внутри убитые идеалы. Макавеев глушил их по голове большими кусками камня…
Просыпаюсь я от кашля. Хыш сидит на нарах в майке и курит. В углу Анютка сшивает какие-то тряпочки.
— Смотри ты, — говорит Хыш, — до чего приспособилась к этой жизни.
Он зевает с отчаянным вывертом. И остаток дня: просто куда-то исчезает.
Хыш забрал себе «Беломор», лежит на солнышке… Греет щетинку. Под треножником безостановочно курится дым. И целый день я наблюдаю, как мелькает мимо меня ситцевое платьишко и ботинки с загнутыми носками. Анютка появляется сбоку, сзади и спереди. Она возникает на фоне стен, тундры и моря. Временами она просто повисает в воздухе.
— Пора идти, — говорю я вечером Хышу.
— Куда? — лениво спрашивает он.
— Не меня ведь били. Тебя, Хыш, били.
— Это ты верно подметил, Гегелек.
А через минуту он вскакивает в веселом оживлении. «Эй, мышонок, отец твой возвращается!»— радостно кричит Хыш.
Мы втроем сидим за столом. Хыш, я и темноволосый, темнокожий тихий человек — Анюткин отец.
— Ты давай, давай, — говорит Хыш и делает рукой понятный всем народам мира жест. Анюткин отец извлекает из мешка бутылку. Хыш берет на себя руководство. — Раз-два-три-четыре, — булькает он в свою кружку. Потом передает бутылку нам. Северный мужской обычай: каждый льет себе сам. Я с гордостью посматриваю на себя со стороны. Сидят взрослые мужчины, пьют спирт. Полярный охотник, бывалый человек Хыш и я.
Бывалый человек и полярный охотник хмелеют. Я, наверное, тоже.
— Привет тебе от Макавеева, — пьяным голосом говорит Хыш.
— Макавеев — о-о!
— Гад Макавеев, — говорю я.
— Прибавочная стоимость, — бормочет Хыш. — Ты темный охотник, ты не знаешь, что такое прибавочная стоимость, а я знаю. Я работал однажды с оч-чень уч-ченым жуком. Он мне рассказывал, как раньше выдумывали прибавочную стоимость. Но я умнее того жука, я понял его по-своему.
— Слышал ты звон, Хыш, — говорю я. — Это из буржуйской политэкономии.
— Нет, — спорит Хыш. — Ты сопляк. Я знаю: каждый человек вроде невелик. Но в нем есть добавка. Добавку можно взять, если сумеешь. Вот друг — Рычип. Это хорошо. Но я знал, что у него есть еще и бутылка. И видишь — прав. Тоже политэкономия.
— Макавеев — о-о!
— Макавеев тоже знает политэкономию.
Я ухожу от этой пьяной дребедени.
Сегодня мир синего цвета.
По морю прыгает зыбкая рябь.
Я обхожу избушку и вижу Анютку. Она сидит на завалинке под самым окном. Серьезно жует пряник. На земле перед ней стоит большой деревянный ящик. Лупоглазая дура-кукла прислонена к окну. Я наклоняюсь над ящиком. Он почти весь забит книгами. «Робинзон Крузо», «Путешествия по Южной Африке» Левингстона, «Мойдодыр» и книжка академика Тарле о Наполеоне.
Читать дальше