Аркадий Филев - Горизонты

И все бы шло хорошо. Но как-то, проводя у нас свой урок, Нина Ильинична сказала, что этот урок у нее последний, она уезжает. Мы так и замерли, что же это такое?

— А кто спектакль закончит?

— Спектакль поставите с пионервожатой, — ответила Нина Ильинична. — Признаюсь, мне понравилось у вас, вы хорошие ребята, но у меня такие обстоятельства, что надо ехать.

Вскоре пришел новый учитель. И хотя спектакль с Синичкой мы поставили, но на уроках все было уже не то. Нина Ильинична говорила как-то легко, красиво, а новенький лениво ворочал языком, будто каши набрал в рот. И о книгах говорил совсем по-иному. Нина Ильинична не только о содержании рассказывала, а больше о характерах героев, о красоте языка… Вся надежда у меня теперь была на то, что новенький учитель «с кашей во рту» долго у нас не задержится.

Многие из ребят думали так же.

«У меня такие обстоятельства», — запомнились последние слова учительницы. Хорошо бы не было этих обстоятельств. А что значит «обстоятельства?» И я полез искать это слово в словарь, который подарила мне Анна Павловна.

Наконец-то мы перебрались в седьмой…

Школьный класс был небольшой, уютный. Он находился между квартирой заведующего школой, Павла Никифоровича и учительской — маленькой продолговатой комнаткой. Перебравшись сюда, сразу почувствовали, что в школе теперь мы самые старшие. На стене у нас висели часы с боем. По ним мы подавали звонок всей школе об окончании или начале урока. В учительской, рядом с нами, велись все учительские разговоры, хранились школьные «секреты», вроде сейчас и мы стали причастны к ним. Из старых учителей остался один Павел Никифорович. Он третий год будет учить нас математике. Теперь мы привыкли к нему, и он совсем не страшный. Павел Никифорович тоже, видимо, чувствуя, что мы старшие, так сказать, опора школы, вел себя с нами весьма дружелюбно. До уроков, бывало, зайдет в класс, о чем-то распорядится, поговорит, потеребит свой моржовый ус. И если Павел Никифорович взялся пальцами за кончик уса, значит, у него хорошее настроение. Помимо математики и физики, Павел Никифорович еще вел уроки труда. Хотя было их немного, но на них он обучил нас переплетному делу. На уроках мы переплели все свои тетради.

Приехал к нам осенью и новый словесник, которого мы все ждали с нетерпением.

Дмитрию Евгеньевичу было лет тридцать. В класс он вошел с грудой книг под мышкой, осторожно положил их на стол. Провел рукой по коротко стриженному белесому ежику, приветливо улыбнулся, будто бы говоря этим: «Я ваш учитель, любите и жалуйте».

С виду он был весь какой-то острый, колючий — и этот смешной ежик на голове, и маленькие быстрые глазки, и вытянутый слегка вперед подбородок…

Дмитрий Евгеньевич сказал, что изучение литературы он начнет с «Медного всадника». Тотчас же написал на доске столбик трудных для нас слов и объяснил их.

А потом начал читать поэму. Читал он всегда сам, стоя, и читал превосходно.

Мы сразу оценили учителя и полюбили, его. С книгами он, казалось, не расставался. Много книг приносил с собой на урок. То заглянет в одну из них, то в другую, что-то найдет в третьей и прочитает нам.

Как-то он попросил меня помочь ему отнести на квартиру школьные тетради.

Жид он над речкой в деревянном доме, занимал отдельную комнату. Обставлена она была скудно, по-холостяцки: стол, два стула, в углу железная кровать — и все. Но зато сколько кругом было книг! Куда ни взглянешь — везде книги и книги: на столе, на подоконниках, и даже — в стопках — на полу.

— Вы все, наверное, прочитали? — спросил я.

— Все не все, а нашему брату без них, что крестьянину без плуга, — и, подойдя к окну, он начал перебирать лежавшие на подоконнике книги, приговаривая: — Вот эту тебе бы надо почитать… И вот эту… И эту тоже…

С удивлением и завистью глядел я на книжное богатство Дмитрия Евгеньевича. Столько книг я еще ни у кого не видел.

Учитель взял какой-то маленький томик и, наугад раскрыв его, прочитал: «Каменщик, каменщик, в фартуке белом…»

— Слышишь, как поет слово? Почему, думаешь поет? — спросил он и сам же ответил: — Каждое слово переплавлено поэтом. Прошло, так сказать, через его беспокойную душу, — и, помолчав, спросил: — А ты не пробовал сочинять?

Комкая в руках шапку, я признался в своих «грехах».

— Все когда-то начинали с этого, — ободряюще сказал учитель. — Напишешь, покажи мне.

Дня через два я принес в школу тетрадку, заполненную столбиками.

Я, как самый по росту маленький, сидел на первой парте у стола. Место было удобное, с него даже видно, какие оценки ставят учителя.