Аркадий Филев - Горизонты

Я долго вспоминал этих ребят, не раз выбегал на угор и ждал, не появятся ли они еще.

Игрушек, как и у всех моих сверстников, у меня особых не было. Те же шишки еловые, щепочки от дров, прутики разные: березовые, ивовые с белыми да желтыми барашками, лохматые пихтовые лапки…

Все это мальчишечье хозяйство мне было дорого. Я оберегал его в своем углу, чтоб никто не тронул. Был у меня еще соловей. Не настоящий, конечно, а глиняный, но все же соловей, один на всю деревню. Сейчас не припомню, откуда он и взялся в, доме, может, появился со мной в один год, может, и раньше. Соловьи в наших местах — птицы редкие, иной раз весной запоют, зальются где-то в кустах, не всегда и увидишь этого удивительного певца. Я расспрашивал бабушку, на кого, мол, похож настоящий соловейко.

— На воробья, на кого еще больше, — не задумываясь, отвечала она.

— Воробей не поет, а чирикает.

— Как же ему не чирикать, воробей не ворона. Голуби, те воркуют.

Мой глиняный соловейко был похож, пожалуй, не на соловья, а скорее всего на молодую кукушку. Таким его сделал гончар-горшечник, наверно, добродушный, веселый человек. Сделал из куска красной глины подобие какой-то птицы — голова торчком, шейка вытянутая, хвостик вразлет… Но в этом-то хвостике и был весь секрет: в нем две дырочки сделал мастер, в одну дунешь, а другая голоском, птичьим отзовется. Вот ведь мудрено-то как придумал веселый тот горшечник! Как же не назвать такую птицу соловьем? А сверху крылышки зеленовато-желтой лазурью покрыл, и стала глиняная птица нарядной. Я носил в кармане этого соловейка и, когда надо, посвистывал в него. На голос редкой птицы сбегались ребятишки, и начиналась какая-нибудь игра: то шар гоняли на улице, то в городки играли, то палочку-застукалочку водили…

Однажды мать привезла мне из города не какую-нибудь, а настоящую игрушку — коня. И не обещала никогда, а вот привезла.

Вернулась она из города ночью, я еще на полатях спал. Проснулся, помню, утро было солнечное-пресолнечное, все окна как в золотом огне, а на полу от него солнечные проталинки разлились. Я поднял голову и думаю, что же делать-то буду сегодня? А на полу, смотрю, конь вороной стоит! И на шее у того коня — связка калачей.

— Ой, да что это такое?! — вскрикнул я изумленный и, заспешив, прямо спрыгнул с полатей к тому коню.

— Это мамка тебе купила, — улыбаясь, пояснила бабушка.

«Ну и мамка! Да как же она это? Денег-то сколь отдала?»

Я гладил черную, как вороново крыло, лошадку, двигал ее, а она катилась по полу на колесиках. Лошадка была не маленькая, вровень с моей грудью. Я тотчас же оседлал ее и, подгоняя прутиком, покатил к порогу.

— Глядеть на нее надо, любоваться, а не так, как ты, — наставительно сказала бабушка. — Ведь ты, этакий жених, раздавишь ее, вот тебе и лошадка твоя. Надолго ли тебе?

Вскоре пришла мать, улыбчивая и добрая. Вообще-то она редко улыбалась. «Жизнь не научила», — как-то призналась она. А тут, повеселевшая, присела на корточки к коню, погладила рукой его.

— Увидела у мужика на рынке, так поглянулась лошадка, не расстанусь, думаю. А мужик дорого заломил за нее. Денег-то у меня маловато было. Похожу-похожу, и опять к лошадке. Уступи, дяденька, говорю. Мужик стоит на своем: «Мой товар, твои деньги». Даю ему деньги, да в придачу два пирога. Мужик взял мешочек с пирогами, прикинул деньги, спросил: «Кому коня-то-ладишь?» — «Сыночку, — говорю, — без отца растет парнишка». — «У меня у дочери этакое же горе. Бери, — говорит, — отдаю. А пироги самой в дороге пригодятся». Вот ведь люди какие есть, — закончила мать свой рассказ.

— Всякие живут на свете: и добрые, и сочувственные, — похвально отозвалась бабушка. На глазах у нее выступили слезы.

— Какой, мам, мужик-то? — спросил я.

— А кто его знает. Щупленький собой, с бородкой, как был твой дедушка Петро. Только руки все краской заляпаны, должно, лошадку тебе разукрашивал.

— Теперь я сани буду ладить.

— Ой, сморчок, — отозвалась бабушка. — Для саней надо ведь полозки березовые, вязки черемуховые, да мало ли чего. Вот ежели бы Оля Бессолов… Он мастеровит. Учись-ко вот, парень, у него, человеком станешь.

Бабушка перекрестилась, добавила:

— Спасибо мужику тому, долгой жизни ему да без хвори… Обласкал тебя, сиротинку.

— А вовсе и не сиротинка, — обиделся я. — Какой же сиротинка, я вон какой! — и, опустившись на ладони, пошел по полыхавшему солнечным теплом полу на руках.

— На это ты мастак. А вот сани не смастерить. Как вот их изладить?