— Ну что ты будешь делать! — Вьюков только руками развел. — Зачем они тебе?
— Так красивые же! — воскликнула совсем по-девчоночьи Люся и присела возле клетки, приговаривая: — Гуленьки, гуленьки!
— Красивые же, папа! Ну, не сердись! Мы любим их! — закричала сияющая Дашенька.
Вьюков нарочито громко вздохнул.
— Ой, да что это я! — всполошилась Люся. — У нас и покормить папку нечем.
Она схватила авоську и побежала в магазин.
Эту двухкомнатную квартиру Вьюков получил недавно, и она радовала его.
Пятиэтажный крупнопанельный дом был гулкий, точно огромная гитара; вот хлопнула где-то дверь, будто грянул выстрел, внизу кто-то засмеялся, и по всем этажам прокатился лешачий хохот. Театральный администратор Хламов острил: «На первом этаже чихнут, а на пятом кричат: „Будьте здоровы!“»
И еще много забавного было в этом доме. Гвозди в стены не лезли. Их вбивали во все деревянное, и поэтому пальто висели на дверях, шляпа и кофточка — на раме окна, брюки, шарфы, платья болтались на косяках.
Мебель Люся завела вполне современную — столы и стулья были как в летнем кафе, из металлических трубок, красной и синей фанеры.
Вьюков фыркал, умываясь в ванной. А Дашенька все время тараторила, рассказывала, как она ходила с мамой в зверинец, в кино, в магазин за игрушками.
Потом они сели за шаткий стол на ножках-трубках с розовой столешницей из пластмассы. Сверкающий нож вонзился в ярко-желтую дыню. Она была в сетке белых трещинок. Длинный ломоть благоухал, из него сочилось липкое, сладкое. Мягкая, как масло, дыня не хрустела, когда ее кусали. Дашенька сразу же захлебнулась соком. Он повис на ее подбородке большой мутной каплей. Вьюков беззвучно смеялся и гладил мальчишески-короткие черные волосы Дашеньки.
Тут он услыхал на лестнице голос Люси и пошел ее встретить.
Вьюков увидел Люсю внизу, на лестничной площадке.
— Подлая ты, стерва, потаскуха! — почему-то кричала на Люсю костюмерша Хламова.
Вьюков удивленно смотрел на них сверху. Люся с потемневшим лицом глядела на грузную Хламову настороженно и с отвращением. А Хламова уже кричала о том, что ее муж приходил к Люсе и все это знают.
И вдруг Хламова увидела Вьюкова. И Люся тоже увидела его. Они молча смотрели на него снизу вверх. У Люси лицо стало растерянным, а потом она вызывающе прислонилась к стене, на которой висели почтовые ящики. В руке ее болталась авоська с бутылкой вина, кругом колбасы и банкой консервов. И почему-то выглядела жалкой эта грязно-голубая авоська.
И еще Вьюкову запомнились глаза Хламовой. В это короткое, ужасное мгновение ее глаза на багровом, злом лице сделались жалеющими его, добрыми.
Вьюков, остроносый, щуплый, как подросток, стоял, не зная, что делать, что говорить. И хоть он поверил в измену жены, но был почему-то странно спокоен. Только внутри, точно от холода, все мелко дрожало.
Это недолгое молчание прервала Хламова. Она опять закричала на Люсю, срамя ее. Вьюков все стоял, молча слушал. Наконец он болезненно поморщился и вернулся в квартиру. Остановился среди комнаты, пальцами обеих рук пригладил к затылку мокрые волосы. На миг сжал виски ладонями, глядя на Дашеньку, испачканную дынным соком.
И почему-то вспомнил, как однажды, много лет назад, сосед-коновал резал лошадь.
Длинный, тонкий нож вонзился в сердце лошади. Кровь хлестала свистящей струей, а конь стоял как вкопанный. Потом он начал шататься. И вдруг взбросился на дыбы, постоял так миг, словно глядя тоскливо вдаль, а затем рухнул.
Коновал подставил под горячую струю кружку. Над ней всплыла красная пена. Он выпил и даже крякнул, вытирая губы подолом рубахи, будто водку выпил.
Вьюков устало и тихо сказал Дашеньке:
— Мы уезжаем с тобой к бабушке. Помнишь, ты была у нее? В деревню Петушки.
— В Петушки! — закричала Дашенька. — Там речка, будем купаться!
Вьюков обвел тяжелым взглядом комнату. Из-за того что в квартире непривычно пахло дыней, она показалась ему чужой.
Только сейчас он заметил на подоконнике большой раскидистый букет лиловых флоксов. Цветы были в белом кувшине. На боку его нарисована бледно-голубая японка с розовым зонтиком над головой. Такой букет Люся купить не могла. Он стоит, конечно, дорого, да и потом Люся всегда была равнодушна к цветам.
Кровать выглядела необычно — она так и выпирала своей пышностью, белизной, своими кружевами, подушками. Теперь она превратилась в сердцевину комнаты и возвышалась как ложе, а не как простенькое место отдыха, всегда измятое Дашенькой.
Читать дальше