Георгий Черчесов - Испытание

В перерыве Тонрад попытался вызвать на откровенность Герту. Подсев к ней, он стал ей внушать:

— Есть святые обязанности, мисс Уицикер. У каждого человека. — Конечно, его немецкий мог быть и получше и произношение правильнее, но он позволяет дать ей понять, что наступил решающий момент: — У вас большое горе, мисс Уицикер. Но вы единственный свидетель того, что произошло на ферме. И вы не имеете права молчать. Вы обязаны заговорить. Если не вы, то кто же раскроет тайну печального происшествия? Бог? Но он далеко. И я подозреваю, что он немой. Только громы и молнии пускает! И я не научился еще читать мысли бога на расстоянии. Мисс Унцикер, что сделать, чтоб вы заговорили? У вас есть причина молчать? Вы меня слушаете? — она даже не взглянула на него, как будто его и не было и это вывело Тонрада из себя: — Да вам все равно, одной смертью больше будет или меньше! Вы жестоки! Знайте же, молчание несет смерть вашему любимому! Говорите же!

— К вам прислушиваются, — шепнула предупреждающе мисс Мэнфи и взяла под руку Тонрада. Она повела его, взбешенного и ходом процесса, и молчанием единственной свидетельницы, к бару, заказала коньяк. — Эрнст, и мне жаль этого затравленного тигренка, но надо держать себя в руках…

— Он не похож па затравленного! — вскипел Тонрад. — Его все травят, а он спокоен, потому что он чище и благороднее многих из тех, кто сидит в зале и за столом правосудия!

— Он убийца, — тихо напомнила ему Мэнфи.

— А в зале разве мало убийц? — закричал Тонрад. — Только и разница — сами они на курок не нажимают. Но стреляют без промаха. Посмотрите на типа за тем столом…

— Тише! — ахнула она. — Это мистер Вотрок, банкир!

— Вот-вот, банкир. Услышит — и съест живьем. Ему не впервой. Он не стреляет, нет. Для этого он чересчур деликатен. Он душит людей медленно. Мощью своего денежного мешка. Он свои жертвы доводит до самоубийства. И каждая пуля, пущенная в лоб, делает его богаче на тысячи долларов. А вон другой убийца…

У нее, мисс Мэнфи, нет миллионов, ей следует дорожить своей репутацией, и она поспешно поднялась. Он посмотрел на нее осоловелыми от неудачи и коньяка глазами и махнул рукой:

— Ладно. Я меняю тему.

Бармен вновь принес коньяк. Тонрад вызывающе спросил его:

— Плохо выгляжу? Жалок?

— Большой мистер рассвирепел — теперь Великому убийце пора писать завещание. Если он умеет писать, — усмехнулся бармен, уходя.

Тонрад повел рукой вокруг.

— Крошка, кто из них, этих столпов общества, задает себе вопрос — для чего ты живешь, дружище?

— Ты, Эрнст, задал уже. И как с ответом?

— Вот-вот получу. Й поможет мне, догадываешься, кто? Он! Этот дикарь! И зачем он отправился в эту страну, жестокую и лживую?! — он потянулся к рюмке, вторую подвинул ей.

— К нам направляется мистер Притл, — шепнула она, отодвинув коньяк. — Закажи мне сок. Скорее!

— Бармен! — громовым голосом окликнул Тонрад. — Два двойных коньяка: мне и мистеру Цритлу и сок — мисс Мэнфи, — и добавил очень серьезно: — Она больше ничего не употребляет.

Приблизившись к ним, Притл ехидно заметил:

— Однако же, у вас и на затылке есть глаза, мистер Тонрад.

— Я как школьник — за милю чувствую строгого учителя.

— С помощью очаровательных глазок пленительной мисс…

— Говорите комплименты? Значит, вы в хорошем настроении.

— Не скрою: так и есть! Благодарю за коньяк. За наши успехи!

— Учитель, — остановил его Тонрад. — Успех обвинителя — это неудача защитника, а мой успех — это ваша неудача. За чей же успех выпьем: за ваш или мой?

— Всякое раскрытие преступления — успех. И не важно, кто пожал плоды этого успеха: обвинение или защита.

— Но ваш успех, мистер Притл, ведет к убийству. И я не стану пить за него! Простите, — Тонрад быстро отошел от стола.

Притл смотрел ему вслед, пока он не скрылся за колоннами. Мисс Мэнфи извиняюще сказала:

— Он очень переживает свою неудачу.

— Не только он, — серьезно промолвил Притл. — И вам после процесса придется просить отпуск…

В фойе появился бодрый, расточающий всем улыбки генерал. И сразу внимание всех сосредоточилось на нем. Его здесь все знали. Ему заискивающе улыбались, с ним спешили здороваться, а он в ответ кивал головой всем подряд, ибо давно уже привык не всматриваться в лица, зная, что люди жадно заглатывают его образ на многие годы, чтобы знакомым и родственникам, а доведется — и внукам своим рассказывать о том, что они видели живого генерала Обаза, этот символ бесстрашия. Его приветствовали, ему кланялись, его провожали взглядами, а он шел, точно зная куда. Жестом дав понять свите, чтоб ему не мешали, он направился к столу, за которым сидели Притл и Мэнфи. Притл вскочил, приветливо заулыбался: