Георгий Черчесов - Испытание

— Нравится?

— Молодец хозяин, солидно строит, — похвалил Мурат, оценивающе окинув взглядом дом. — На многие годы. Красивый хадзар.

Строители, польщенные похвалой, заулыбались.

— Красивый дом на улице Красивой! — засмеялся довольный Амзор и обратился к усатому детине: — Когда хозяин сможет въехать?

— Дня два бы еще нам, — извиняюще вздохнул прораб.

— Слышишь, уважаемый Мурат? — обернулся к Гагаеву Чеджиев, — Пройдут два дня — и ты справишь новоселье.

— Я? — не поверил своим ушам Мурат.

Видя, как растерянно он повел глазами по лицам обступивших его людей, строители весело стали подмаргивать друг другу..

— Ты! — счастливо шлепнул по плечу Мурата Амзор. — Этот дом принадлежит герою гражданской войны Мурату Гагаеву! Он — твой! Такова воля наркомата. Такова воля народа! — он недовольно повел плечом. — Задумали, чтоб ты сразу с вокзала вошел в свой особняк. Не получилось. Жаль! Двух дней не хватило. Пока поживешь у меня, герой…

Мурат развел руками, голос его дрогнул:

— Ничего не скажешь: хорош дом. Но как принять такой подарок?! За что он мне?!.

— Не скромничай, — сурово прервал его Амзор. — Не маши руками. От такого дома не отказываются. Заслужил ты его, заслужил. Завтра будет опубликован указ — тебя утвердят наркомом. Естественно, жить тебе во Владикавказе, а значит, в этом особняке!

— Какой я нарком? — ужаснулся Мурат. — Ручкой по бумаге еле вожу.

— Наркомами не рождаются. И ты справишься. Почему бы и нет? Жизненный опыт есть, людей раскусить можешь, судишь о каждом по справедливости…

— Законов я не знаю, — засомневался Мурат.

— У тебя помощники будут, они законы знают так, как ты горные тропинки. Поручишь разобраться — и через час полную картину тебе раскроют…

— Дядя Мурат! — испугавшись, что сейчас видение испарится и с ним вместе дом, Хаджумар зашептал горячо: — Останемся здесь, останемся! В городе военная школа есть…

Указ в газетах опубликовали, Мурата представили аппарату наркомата, он оказался в огромном кабинете, за огромным столом, на котором одиноко торчал черный телефон. Сбоку стола кнопки: нажмешь на одну «что покрасивее» — появляется помощник — молодой осетин по имени Татари; по сигналу другой кнопки в кабинет заходит секретарша — грамотные, доброжелательные, готовые тотчас же приступить к выполнению его задания. Просидел Гагаев первый день в кабинете, расспрашивая о людях, что трудятся в аппарате, о вопросах, которые предстоит ему решать, — ободрился слегка: подумаешь, повинность — точно определить, кому положена пенсия, кому — нет. И вопрос, с которым пришел к нему первый посетитель, тоже был легко разрешен: старик во дворе коммунального дома пристроил к сараю конуру для собаки, а какой-то чиновник усмотрел в этом грубое нарушение и потребовал снести ее. Отдать пса старик не в состоянии, потому что ему, одинокому бобылю, без него жизнь не в жизнь, а пускать его в коридор соседи запрещают. Где же собаке ночь проводить? Татари тут же связался по телефону с горсоветом и предупредил чиновника, чтобы больше не тревожили старика — таково указание Гагаева.

— Передайте товарищу наркому, что его распоряжение будет выполнено, — охотно ответил почтительный голос.

Мурат улыбнулся — вот первое дело и решено. И особой грамотности не потребовалось.

…Что это? Пулеметная дробь? Или стук пишущей машинки? Если ты чувствуешь себя немолодой, и не потому, что тебе чуть больше тридцати, а оттого, что юность твоя прошла на фронтах гражданской войны и твой боевой друг, чей портрет в черной окантовке все время у тебя перед глазами, погиб в самом конце кровавой схватки с Врангелем, а образ его навеки остался с тобой, и нет силы, что выветрит его из твоей памяти, и ты, не подпуская к себе никого, осталась одинокой, и теперь судьба забросила тебя за примостившийся в угол приемной стол из той комодной, на века сделанной мебели, что была конфискована у буржуазии, а напротив тебя сидит, небрежно уронив дебелую руку на спинку соседнего стула, недобитая контра — дородный мужчина: не то актер, не то банковский служащий из бывших спецов, и бросает на тебя, на твою пропитанную порохом далеких боев кожанку презрительно-пренебрежительные взгляды, — то и огромная, неуклюжая пишущая машинка образца первой четверти двадцатого века в самую пору может напомнить бывалый, не раз выручавший в бою «Максим», а стук ее легко сойдет за пулеметную дробь. И ты, тяготясь своим нынешним занятием, терпеливо снося гримасы самодовольного сердцееда, отбиваешь текст с такой силой и непримиримой злобой, точно строчишь из пулемета по наступающей белой контре, цепь которой состоит из таких вот дородных, с галстуками-бабочками на шее недобитых спецов. Та-та-та-та-та-та-та —…Гулкий перестук разносился по приемной…