Может быть, это грубо, нехорошо. Возможно, я сам в этом несколько раскаиваюсь. Но как бы то ни было, переписка между нами началась. За это время я к вам привык, и вы мне были очень дороги, как инженер, как один из наших командиров.
Я часто думал о вас, и в тяжелые минуты, вспоминая, что гдето там на стройке действует Борис Гурьин, мне становилось радостней и легче.
Теперь самое главное - о Соне, моей жене.
Я женат уже девять лет, это срок, вполне достаточный для того, чтобы узнать человека. Вначале я много усилий приложил к тому, чтобы Соню научить чему-нибудь, но ив этого ничего не вышло. Она даже не научилась газеты читать. Особенно возиться с нею мне просто времени не хватало.
Она-то своим состоянием не особенно огорчалась, так что все шло, как полагается. Она толстела и красила волосы. Вокруг нее всегда какие-то хахали и до сих пор увиваются - и пожалуйста. Не жалко. Домашним хозяйством она занимается с большой любовью, она очень довольна, когда я хвалю обед или печенье ее собственного изделия.
Меню она обсуждает за неделю вперед. Так что все в порядке.
Одно неприятно, что она сварливая и с каждым днем делается все скупее это, должно быть, от старости, особенно противно по утрам, когда она спорит с молочницей. По-Сониному всегда выходит на одну кружку молока меньше. Спорит она отвратительно, ругается, топает ногами, как барыня. Я тогда натягиваю на голову одеяло и затыкаю уши, потому что если я вмешаюсь в разговор, то это будет лишний скандал, слезы, истерика. Я этого с некоторых пор просто избегаю. Так спокойней.
Я вам посылаю ее карточку, чтобы вы убедились, что это не та Соня, которую вы помнили с юношеских лет. Вы видите, сколько морщин и какой тяжелый подбородок.
Ваша светлая девушка, Борис, сильно потемнела, волосы, о которых вы так часто писали, у нее от перекиси стали огненногнедыми. Ваша светлая девушка весит сейчас пять с лишним пудов.
Единственно, что осталось в Софье. Яковлевне от прежнего, - это голос. И она действительно частенько садится за пианино, инструмент она берет напрокат, хотя он ей абсолютно ни к чему, ведь играть-то не умеет, и вот она садится за пианино и открывает золотую пасть. Поет она до сих пор вот эти самые песенки, о которых вы писали: "Вы руку жали мне" и "Он вернется сюда". Когда она поет, мне страшно. Я умоляю ее и унижаюсь: "Сонечка, не пой", потому что она так ревет, так ревет, что мне приходится бежать из дому.
Такие-то дела, товарищ Гурьин. Мне всегда было очень обидно читать ваши письма к ней. Она не заслужила их, Я старше вас, товарищ Борис, и в данном случае говорю с вами очень искренне, верьте мне, что все это так, улыбнитесь и плюньте.
Вам нужна молодая, умная, сильная подруга, а не старуха с крашеными губами. Будьте здоровы. Надеюсь, останемся друзьями. Продолжайте работать так же хорошо, как работали.
Д. Непряхин".
В конце апреля Дмитрий Павлович уехал в командировку.
Возвратился он 9 мая. Утро было морозное. Лениво падал снег.
Непряхин ехал домой на извозчике - и трамвай и автобус пришлось бы долго ждать. Ему хотелось скорее домой, где его ждет Соня, чистые носки, белье и ванна.
"Сразу же полезу в ванну. Потом выпью кофе с этими сдобными штучками, подумал он. - Сонечка, наверное, напекла, она знает, что я их люблю".
Ему хотелось скорее увидеть Соню. "Все-таки она хорошая, и я к ней привык". Он вспомнил о последнем своем письме к Гурьину, и стало совестно. "Так не надо было писать о ней.
Нехорошо. Зря я ее описал такой шкурой. Она вовсе не так безнадежна. Во многом я сам виноват. У Сони много и положительных сторон". Ему было стыдно. Утешал он себя тем, что "надо же было этого сумасшедшего привести в нормальное состояние...
Интересно, есть ли от него ответ", - продолжал он думать о Гурьине. И опять подумал о Соне, о своем кабинете. "Перед отъездом Соня обещала новые полки заказать для книг, наверное, уж готовы... Жалко, что никакого подарка не везу ей... Ничего, дам ей денег, сама купит. Это еще лучше, а то она всегда пилит - и переплатил, и купил то, что не надо... Ах ты, свинья моя толстенькая".
Он волновался. Ему очень хотелось скорей увидеть Соню.
- Может быть, немножечко быстрей, товарищ извозчик, - попросил Дмитрий Павлович.
И вот, наконец, извозчик свернул влево и остановился возле нового серого шестиэтажного дома с продолговатыми балконами. Дмитрий Павлович быстро вбежал на третий этаж, открыл дверь французским ключом и радостно закричал:
- Сонечка, ау!
Никто не откликался, - Соня, ау!
Читать дальше