Валентин Проталин - Тезей

И все - одно к одному. Над Афинами, кроме прочего, словно разгорелось весеннее солнце. В городе - море улыбок: Геракл осчастливил Афины своим появлением.

Вопреки своему сурово-сдержанному характеру, всеэллинский герой тоже был необычно весел, жизнерадостен. Совсем недавно Геракл выбрался из годичного рабства, в коем пребывал у лидийской царицы Омфалы. Вырвался, можно сказать, на свободу. И загулял. Даже к Эврисфею не явился, рабом которого для исполнения двенадцати подвигов все еще по воле богов оставался. Формально оставался, поскольку Эврисфей только в силу ниспосланных свыше распоряжений дерзал приказывать Гераклу. Сам же всегда побаивался знаменитого героя, даже элементарно трусил перед ним. Поэтому и приказания свои передавал Гераклу через других людей. Последнее же повеление Эврисфея Гераклу - отправиться за поясом царицы амазонок, оберегающим от любовных чар, влюбленностей и вообще от коварного Эрота, - донесла до Геракла общеэллинская молва. Лишь она смогла догнать его по дороге в Афины. Посланцы Эврисфея с этим не справились.

Рабство у лидийской царицы Омфалы было настоящим, хоть и не лишенным услад. Этой зрелой женщине этот крепкий мужчина был отдан, пусть и на время, но в полную собственность. Получила она его и стала делать с ним, что в голову взбредет. Самое несообразное и неслыханное. Например, Омфала, словно куклу, наряжала Геракла в женские одеяния, заставляла вертеться перед зеркалом, а то и исполнять всю женскую работу по дому... Любая женщина такая загадка на белом свете, такая головоломка... Ну что она вдруг так?

И как не понять Геракла, вырвавшегося на свободу после целого года таких испытаний и, естественно, загулявшего. Желание гулять к тому же усиливалось, обострялось совершенно неожиданным для него - до отчаянья, глупым, ни с чем несравнимым ощущением потери. Геракл чувствовал, что потерял Омфалу, что ничего подобного в жизни его больше не повторится и что Омфалы ему всегда будет теперь не хватать.

- Она меня называла женой, а я ее мужем не называл, - почти мстительно заявил Геракл Тезею и его друзьям, обступившим его со всяческими вопросами.

- А что потом? - допытывался Пилий.

- Потом... - не сразу ответил Геракл, - потом она развязала мой пояс.

Молодые люди дружно расхохотались.

- Глупенькие, это по-вашему "распустить пояс" - значит лишить невинности, - пояснил Геракл. - По-лидийски "развязать пояс" означает отпустить на свободу. - Помолчал и добавил. - Да будет так, пусть она пьет и ест.

Этот словесный оборот "пусть она пьет и ест" молодежь поняла безошибочно, хотя такая восточная формула и была необычна для их слуха.

- Что вы все про Омфалу да о женщинах, - отмахнулся гость, - как будто больше не о чем рассказывать.

- О чем, например? - поинтересовался Тезей.

- О спальных повозках...

- На такой повозке ты возлежал с Омфалой? - ехидно спросил Пилий.

Афиняне опять готовы были рассмеяться.

- Нет, - опередил их Геракл, - вы опять не поняли. В спальных повозках жили и ездили племена мушков. Они появились с севера, ограбили и разрушили великую державу хеттов. Царство Омфалы - островок, оставшийся от этой державы... Уцелело и еще кое-что.

- А мушки? - спросил Тезей.

- Мушки сначала застряли на границе Египта, затем взяли с фараона дань и исчезли.

- Совсем?

- Кто знает, - ответил Геракл и, помолчав, добавил. - И волна огня шла перед ними... Так написано в лидийских свидетельствах.

О Лидии гость рассказывал охотнее, чем об Омфале и себе. Поведал о золоте, добываемом на реке Пактол, о том, что молотьбой в этой стране занимаются женщины, что города ритуально очищаются, если в них стояли войска...

- Наверное, так женщины, собственно, даже не город, а себя очищают под руководством своей повелительницы, - сострил и Геракл.

- А как еще тебя называла твоя повелительница? - спросил Тезей, в котором слегка начал бродить хмель..

- Когда в хорошем настроении? - уточнил гость.

- Когда в хорошем...

- Отпрыск моего солнца, - улыбнулся Геракл.

И все улыбнулись.

- А когда в плохом?

- Не скажу...

На улицах города знаменитый гость вел себя иначе, чем с Тезеем и его людьми. Он непринужденно разговаривал посреди толпы, тут же собиравшейся при появлении всеэллинского силача, играл словами и мускулами, непринужденно же и помалкивал, если надоедало говорить. Он знал, афинянам достаточно было на него смотреть, смеялся он или нет, охотно ли отвечал всякому или сторонился прямого общения. В любом разе он представлял собою для них роскошное зрелище. Его даже и побаивались с чувством удовольствия. Каждый готов был принести хвалы герою, чуть ли не в очередь становились, слова подыскивали. Сочиняли речитативы, читали сочиненное ритмично, нараспев. И через какое-то время вдруг многие афиняне ощутили себя поэтами. Дар такой в себе обнаружили. В виде распаляющего голову и сердце томления.