Виктор Кондратенко - Внимание - «Молния!»

А рядом, в передней части блиндажа, где расположились связисты, жизнь идет своим чередом. Все наготове, вот-вот прозвучит команда, и сразу оживут полевые телефоны, полетят в эфир позывные сигналы раций, наступит такое время, когда и вздохнуть будет некогда. А пока кареглазая радистка достает из кармана зеркальце, незаметно прихорашивается. Девушка — она в любой обстановке хочет быть красивой. Радистка посматривает в угол, где, примостившись на патронном ящике и никого не замечая, что-то записывает в блокнот Митя Глушко.

Сосед Мити, неторопливый, даже немного медлительный сержант, с огорчением шарит по карманам:

— Куда-то кисет задевался... Привстань, Глушко.

Митя продолжает писать.

Проворный ефрейтор помогает сержанту искать кисет.

— Вот где пропажа, Глушко шинелью накрыл. Слышь, небожитель, сойди на землю, — толкает легонько Митю. — Тайком все пишешь, пишешь, прочти хоть строчку.

— Да ну тебя, вечно ты пристаешь, прочти да прочти. А что читать? — вздыхает, как после тяжелой работы. — Все это наброски.

— А ты наброски, — не унимается ефрейтор.

— Прочтите, — просит радистка.

— Ну, Митя... Что ты, ей-богу, — наседает сержант, пряча в карман кисет.

Глушко заглядывает в блокнот, начинает читать медленно и неуверенно:

Все застывают, вслушиваются в стихи. Ободренный вниманием, Митя читает дальше уже значительно лучше:

Митя закрывает блокнот и декламирует с подъемом:

— Митя, вы поэт! — восторженно восклицает радистка.

Митя спокойно относится к похвале красивой девушки, а сержант — ревниво. Ему это не по душе. Он говорит:

— Кончай, Глушко, стихи писать, бери Киев.

Двери широко распахиваются, и мгновенно наступает тишина. Ватутин поднимается по ступенькам, выходит из блиндажа. Где-то за туманами раздаются глухие взрывы. Он стоит на ветру, охваченный гневом и болью: подрывные команды Манштейна уничтожают Киев.

В небе ширится багровый отсвет пожарищ.

Командно-наблюдательный пункт Ватутина близко придвинут к переднему краю. Это заметно по скоплению войск, которым тесен маленький плацдарм. В этот ранний час в траншеях и окопах из рук в руки переходят листовки.

— Поднимем же свои славные знамена на берегу седого Днепра, над родным Киевом, — читают вслух солдаты с гвардейскими значками, с лесенками нашивок «За ранение», с многими медалями и орденами на груди.

Гвардейцы, бывалые воины готовятся к штурму. Спокойно, деловито в последний раз перед атакой осматривают они свое оружие, кладут в брезентовые сумки запасные диски для автоматов. Ставят на боевой взвод гранаты, затыкают их за пояс. Приближается минута атаки. Пригнулись в траншеях солдаты, прильнули к стенкам окопов, всматриваются вдаль.

Плывут облака, гнутся тонкие верхушки молодых тополей, Ватутин поглядывает на часы, вскидывает бинокль. Ветер гонит перекати-поле. Оно повисает на проволочном заграждении. И в это мгновение пятьсот гвардейских минометов — «катюш» наполняют Лютежский плацдарм ревом и скрежетом. Гривы реактивных струй освещают его ярким пламенем, и там, на западе, где слышатся удары грома, земля по-медвежьи встает на дыбы и взвихриваются огненные смерчи.

Каждый километр плацдарма в полосе прорыва тридцать четыре минуты дышит огнем трехсот сорока орудий.

А туман редел, в битву за Киев вступала воздушная армия. Ватутин провожал взглядом колонны самолетов. «Летите, соколы, летите!» Он стоял с биноклем в руках, в своей неизменной шинели, как всегда, застегнутый на все пуговицы, и прислушивался к нарастающему гулу боя. Орудийный ветер играл его белым шарфом. Всего восемьсот метров отделяли полководца от того места, где на кольях разорванная колючая проволока поднимала вверх свои змеиные головки. Дымились только что занятые гвардейцами вражеские полуразрушенные траншеи, и кругом валялись каски, котелки, автоматы, патроны, консервные банки, бутылки, зеленые шинели, желтые походные ранцы.