Виктор Кондратенко - Без объявления войны

Я попытался узнать, как же все-таки действовали немецкие пехотинцы, прорывая нашу укрепленную полосу на границе. Но все они продолжали твердить одно и то же: «Ничего не знаем. Стояли в то время во втором эшелоне».

— Правду мы все равно узнаем, — прервал пленных Грищенко. — Скажите, но только честно: как относятся немецкие войска к населению в оккупированных селах?

Чернявый лавочник с тонкими усиками сказал:

— Полевые войска заняты войной. С населением имеют дело охранные.

— А почему на передовых позициях ночью горят села?

— Мы сел не жгли. Это делают те, кто боится русской ночной атаки, — освещают местность.

— Освещают местность?! — покачал головой Грищенко.

Номера своей дивизии пленные не знали, а вернее, не хотели назвать. Но во время разговора удалось установить подготовку германских войск к переходу нашей государственной границы. В феврале 1941 года их дивизия прибыла из Франции в Польшу и расположилась вблизи Кракова. Здесь вместе с другими частями находилась до 24 апреля. Потом ее направили под Люблин. Отсюда 10 июня начала выдвигаться в исходный район и, соблюдая строгую маскировку, 18 июня заняла позиции в семи километрах от нашей границы, а в ночь перед нападением приблизилась к ней вплотную.

Обратил внимание еще и на такое: почти все пленные имели восьмиклассное образование, но за последние три года никто из них не держал в руках книги. Зато читали фашистский официоз — газету «Фелькишер беобахтер» и тонкий иллюстрированный журнал «Дойчланд», воспевающий «подвиги» гитлеровских войск.

Взглянув на часы, Грищенко заторопился:

— Ты извини... Меня ждут в Политотделе дивизии.

Между тем на сборном пункте аварийных машин затих бойкий перестук молотков, погасли вспышки электросварки, и после короткого затишья послышались приказания складывать инструменты в ящики и выводить из укрытий грузовики.

Озабоченный Мураф бросил мне на ходу:

— Мы снимаемся... Наши войска отходят на новый рубеж.

Ох, этот новый рубеж... Но ничего не поделаешь. Надо и нам заводить мотор, думать о том, как выбраться из незнакомых лесов на ровенское шоссе. К сожалению, Мураф со своим хозяйством отходил в другую сторону, и вся надежда теперь на водителя. Хозе уверяет: дорогу он помнит и не собьется. Машина полностью заправлена, бензин взят про запас, его хватит до самого Терпополя. «Эмка» тронулась.

Часа через два на развилке Хозе притормозил. Взглянув на дорожную стрелку, после некоторого колебания сделал правый поворот.

— Странно... Но будем придерживаться правил.

— Едем строго на запад, а надо на юг. Стой!

Но машина спустилась уже в топкую низину, и передние колеса забуксовали.

— Сели крепко... А ведь чувствовал: не надо сюда ехать. Так нет, поверил проклятому знаку, — сокрушался Хозе.

Провозились с «эмкой» до самого вечера, однако все наши усилия пошли насмарку. Вначале была надежда: заблудится какая-нибудь машина и выручит нас из беды, но с приближением сумерек она угасла. Вечерняя заря наполнила лес робким розоватым светом. За топкой низинкой лозняк окаймлял круглое озеро, и туда на ночлег слетались стаи диких уток. В темнеющем воздухе слышался шорох от взмаха тугих, крепких крыльев. Потом все стихло, и лес погрузился в настороженную тишину.

С наступлением сумерек прекратили всякую работу, опасаясь шумом мотора и светом фар привлечь внимание немецких диверсантов. Встреча с ними не исключалась. Ведь чья-то преступная рука повернула дорожный указатель в другую сторону.

Ночная тьма быстро сгустилась. В лесу такая теплынь, даже укрываться шинелью не надо. А тревога в душе нарастает. В запасе у нас одна ночь. Если чуть свет не выберемся из болотной низинки, очутимся на оккупированной территории. Буртаков с Филем будут ждать под Гощей, а нам придется поджечь машину и выходить из окружения. Чем кончится этот поход? Неизвестно... Но мы сделаем все, чтобы пробраться к своим.

В лесу послышался крик филина, и Хозе сдавил мне руку.

— Что?!

— А то, что это не крик птицы... — прошептал он.

Крик повторился и замер. Хозе взял гранату. Я весь превратился в слух. Чуть-чуть хрустнула сухая ветка. Вот еще такой же хруст. И сразу метрах в двадцати от нас зашелестели кусты и затрещали сухие ветки. Мы притаились, приготовились к бою. Но шелест кустов удалился, и вскоре потрескивание хвороста затихло. Кто прошел: диверсант или дикий кабан? В полночной тьме это оставалось для нас загадкой. Перед рассветом снова взялись за лопату, домкрат и топор. Работали с неистовым ожесточением. В лесу уже светало, когда Хозе сказал: