Виктор Кондратенко - Без объявления войны

Подошел забрызганный жирной грязью Буртаков и, задыхаясь от ярости, сказал:

— Старшина, страх плохой помощник. Учти! — Он кое-как наспех очистил гимнастерку от комков грязи, и «эмка» тронулась.

Когда далеко позади остался тополь с таким злополучным грачиным гнездом, Хозе, как бы между прочим, спросил:

— Ну что, товарищ младший политрук, испытали десятизарядку? Как у нее отдача, подходящая?

Буртаков стал туча-тучей. Но промолчал. Недавний командир танковой роты лейтенант Филь стукнул кулаком по спинке сидения:

— Мальчишки! А еще собираемся учить бойцов воевать!

В зеркальце над лобовым стеклом сузились и потемнели карие глаза. Буртаков резко подался вперед. Хозе сбавил скорость. Взмахивая красным флажком, к машине подбежал взмокший от жары регулировщик. Он козырнул:

— Будьте внимательны. Местность открытая. «Мессеры» ходят на бреющем. Охотятся за «эмками».

Сам черт прокладывал эту дорогу. Ни кустика тебе, ни перелеска. Кюветы — и те какие-то мелкие... Я зорко всматриваюсь в серовато-зеленые бугры, за которыми могут бродить «мессеры», да так устаю, что порой летящая навстречу стрекоза кажется самолетом. Нет сил приподнять веки. Сквозь дрему слышу голос Филя:

— Не будите его. Не надо...

Я проснулся на закате солнца. Нашему экипажу везло. Небо молчало. «Мессеры» не появлялись. Промелькнул поворот на местечко Гощу. Вот-вот должна была показаться река Горынь. До Ровно осталось километров тридцать.

— Придется в Ровно переночевать и с рассветом махнуть на фронт, — сказал Филь.

— Нельзя терять ночь. Надо собрать материал. В редакции ждут. Там надеются на нашу оперативность, — возразил Буртаков.

Хозе, прислушиваясь к разговору, прибавил скорость. Пустынное шоссе блестело от косых лучей солнца. Какой-то боец, опрометью выскочив из кювета, преграждая нам путь, бросил на шоссе пилотку и, замахав рукой, крикнул:

— Куда прешь? Очумел?!

Хозе, остановив машину, спросил:

— В чем дело?

— А в том что передовая.

— Что-что?

— Разворачивайся, пока в машину не влепил снаряд, — сказал боец и, подняв пилотку, стряхнул пыль.

Мы выскочили из «эмки». Прислушались — ни звука. Осмотрелись — ни дымка. Неужели передовая? Если фронт проходит по реке Горынь, значит, сдан Луцк и оставлено Ровно! От этой мысли шаг становится тяжелым. Каменистая тропка приводит нас к замаскированному травой и ветками орудию. С лафета встает черный как жук боец, тянет к пилотке руку.

— Наводчик орудия красноармеец Ашот Саркисьян. — А в сторону: — Макаренко, позови младшего сержанта.

Командиром орудийного расчета оказывается младший сержант Александр Антонович Шемусюк. Синие «мушки» на лице сразу выдают его довоенную профессию — шахтер. Если Ашот Саркисьян проворный, улыбчивый боец, то его командир, богатырского телосложения, медлителен и суров. Он бережет от случайного толчка или неосторожного движения левую руку, прижимает ее к груди.

— Ты ранен, младший сержант? — спросил Филь.

— Досталось вместе с командиром батареи под Луцком. Мы с ним земляки. И надо же такому случиться... В окопе один и тот же осколок зацепил. Командир говорит: давай в санбат заглянем и снова в строй вернемся. Так и поступили. Но, правда, едва от врача отбились.

— Командир твой тоже шахтер?

— Потомственный. У нас батарейцы все донбассовцы — шахтеры и сталевары. Только Ашот — учитель.

— Ашот постиг «грамматику боя, язык батарей»? — продолжал Филь.

Улыбка поплыла по лицу Шемусюка:

— Можно сказать, надежно разбирается. Когда меня ранило в руку, он продолжал командовать орудийным расчетом. Две немецкие пушки разбил. Хорошо стоял на прямой наводке.

— А где командир батареи?

— На энпе.

— Пройти к нему можно?

— Тут недалеко. Пошли! Противник нас не заметит. Здесь надежные траншеи. Когда-то их наши пограничники отрыли. По реке кордон проходил. Справа от моста еще здание заставы сохранилось.

Мы медленно поднимались по ходу сообщения на высотку. С каждым шагом все шире открывались каменистые берега Горыни. Вода завивала воронки и неистово пенилась. Обрушенные в речные омуты железные фермы походили на огромных зеленых кузнечиков, которые изо всех сил напрягали свои искореженные ножки, как бы стараясь выпрыгнуть из клокочущих волн. За подорванным мостом Горынь делала крутой поворот, и там, где она отражала красную медь заката, уходя в темную зелень кустов, увидели на лугу серые, приземистые немецкие танки. Головной, близко подойдя к реке, завалился в какую-то яму. Его пушка уткнулась в песок. За ним в шахматном порядке с закрытыми люками стояло еще четыре танка.