Богдан Сушинский - Батарея

– Ты чего это похоронки под нос нам тычешь и казенным имуществом упрекаешь?! – возмутился Жодин. – Ты где служишь: в доблестной береговой батарее флота или в тыловой похоронной команде? Да, потеряли троих товарищей убитыми, но зато до конца дня румыны на этот участок не сунутся. А скольких мы их там, на перемычке этой, переложили? Может, командировать тебя, чтобы пересчитал? Мы их там столько уложили да под колеса подмяли, что на целую роту нашу вражеских потерь хватило бы.

– Нет, ну я же… – смутился Ичнев. – Я, конечно, понимаю…

– Да ни хрена ты не понимаешь, потому как тут стратегически мыслить надо, а ты хоть бы как-нибудь, по-лапотному, что ли, научился. А что броневик потеряли… Так ведь в бою же, а не на гулянке. И потом, он чей, броневик этот, был? Румынский, трофейный, значит. Одного потеряли, так два добудем. Кстати, командир, надо бы сказать пушкарям, чтобы снарядиком по «Королевскому кошмару» все-таки прошлись, для полного, так сказать, невосстановления.

– Надо бы… – признал его правоту комбат. – И пройдемся. Наше с вами дело – солдатское, и на передовую мы посланы не для того, чтобы в окопах да по казематам отсиживаться, а чтобы истреблять врага; всеми средствами и способами истреблять его, понимая, что каждый потерянный противником взвод – это еще одна зарубина на древке победы. Нашей победы. А коль так, значит, понимать надобно, что у войны, действительно, своя, особая математика.

– Вот и я о том же, о кровавой математике войны, – напомнил Жодин, для верности толкнув идущего рядом Ичнева локтем в бок.

– …И математика эта – кровавая, жестокая, а потому сугубо фронтовая, – продолжил свою мысль капитан. – Не спорю: в этом бою мы потеряли троих. И парней, конечно, жаль. Но ведь враг при этом потерял не менее пятидесяти штыков. Это по самому минимуму, и только убитыми. Кроме того, мы закрыли брешь в передовой, помогли пограничникам удержать рубеж обороны города. Разве это не в счет? Да пограничники сейчас молятся на нас, как на ангелов-хранителей!

Увлекшись разговором, моряки не придали значения тому, что тропинка уводит их на мыс, образовавшийся благодаря высокому, поросшему мелким кустарником плато. И вот тут глазастого сержанта вдруг осенило:

– Посмотри, командир! А ведь там, за косой, просматриваются плавни. Отгороженные от моря, они подпитываются пресной речной водой.

– И поскольку в морской воде, – поддержал его комбат, – камыш не растет, значит, это все еще продолжаются Аджалыкские плавни. Вот из этих плавней, из какого-нибудь маленького островка или с борта шлюпки, кто-то и отслеживал отход экипажа «Королевского кошмара».

– Тогда какого дьявола мы торчим здесь?! – занервничал Рожнов. – Ждем, когда еще одна минометная кукушка куковать начнет?

– Кажется, у одного нашего бессмертного уже и солдатский опыт появляться начал, – не упустил своего шанса Жодин, однако первым бросился к тому краю плато, с которого полевая тропинка опять стала уводить к самой кромке моря.

Когда уже все бойцы оказались на спуске, капитан все еще продолжал обшаривать биноклем окраины плавней, пока, наконец, не заметил солнечный зайчик, отражавшийся от бинокля корректировщика или его стереотрубы.

Судя по тому, что там просматривались кроны двух деревьев, разведчик устроил свое «лежбище» на островке, на ветвях одного из деревьев. Мало того, в просвете между камышовыми зарослями капитан явственно различил нос или корму лодки. Сразу же стало ясно, что минную охоту, которую румыны или немцы организовали на его группу, следует воспринимать всего лишь как пристрелку, и пока еще только минометную. Понятно, что, выходя на шлюпке за пределы плавней, этот наблюдатель спокойно может корректировать артналет на его командный пункт и причал.

«Вот именно, – осенило комбата, – и на причал, который им давно следовало разнести вдрызг то ли артударом, то ли ударом с воздуха. Впрочем, с уничтожением причала они могут и не спешить. Пристреляются на глазок и станут ждать, когда возле него объявится какое-либо суденышко… Если только при подобной близости противника командир какого-либо из катеров действительно решится совершать здесь швартовку».

Едва Гродов подумал это, как услышал доносящееся откуда-то из поднебесья дребезжащее вытье мины. Бросившись за венчавший плато небольшой выступ, он присел за ним и переждал, пока осколки мины, взорвавшейся внизу, за восточной окраиной плато, веером пролетят над выступом, а значит, и над его головой.