Богдан Сушинский - Батарея

И все же, молвил про себя Гродов, отправлять такой караван без морского и воздушного прикрытия – сущее безумие.

– Кроме моряков, – с неизменной луково-иронической улыбкой на устах объясняла Римма, – к нам еще попадают пограничники, бойцы 421-й стрелковой дивизии [33], отдельных истребительных батальонов и полка ополченцев. Но выделяются конечно же моряки. Медики еще только бьются над тем, как остановить кровотечение, извлечь осколок или спасти его от заражения, а он уже снова рвется в бой. А как они просились на госпитальные суда!

– На госпитальные?!

– А на какие им еще проситься? Нет-нет, не потому, что стремились оказаться подальше от передовой. Просто мечтали еще раз, пусть даже перед смертью, побывать на борту корабля, умереть на его палубе, а значит, по морской традиции быть похороненными в морской пучине, быть «преданными морю». Что, для вас, моряков, это действительно так важно? – озорно прищуриваясь, взглянула доктор на комбата. – Еще раз побывать на корабле и быть погребенным в саване на морском дне?

– Официально завещаю похоронить меня на суше, причем как можно ближе к батарее, чтобы и на том свете наслаждаться ее пальбой.

– Шутки у вас, капитан… На войне так шутить не стоит. Знаете, мы, госпитальные медики, становимся людьми суеверными.

– Тем не менее выводы нужно делать. Из всего выясненного следует, что перед вами не настоящий моряк, и уж тем более не настоящий морской капитан, а всего лишь артиллерийский офицер береговой службы.

– Мне пока что трудно обнаружить хотя бы одно из достоинств, которое было бы уменьшено вашей береговой службой, – мягко улыбнулась женщина, мимолетно и как бы незаметно сжав его пальцы.

Римма увела его в сторону от возвышенности, на которую они взошли рядом с госпиталем; с легкостью знатока-следопыта провела мимо остовов двух шалашей, наподобие тех, которые выстраивают для себя рыбаки и сторожа баштанов, и, осторожно пробравшись между кустами шиповника, вывела на склон скального песчаника.

– Если бы я не знала, что передо мной – легендарный командир легендарной батареи, да к тому же командир десантников на румынском берегу Дуная, вы, наверное, очень разочаровали, и даже огорчили бы меня, «ненастоящий морской капитан», – притворно покачала головой Римма, даже не пытаясь объяснить, куда увлекает его.

– Ну хорошо, с батареей все понятно, – сухо молвил Гродов. – О «румынском десанте» вам от кого стало известно? По-моему, я вообще стараюсь не распространяться о нем, о тех событиях.

– Как это ни странно, впервые услышала об этом от немецкого офицера.

– От немецкого или все-таки от румынского?

– Вы знаете, я иногда умудряюсь отличать немецкого офицера от румынского. И не только по цвету мундира и знакам различия. Если мне позволено будет похвастаться…

– Уже позволено, – поспешил заверить ее Гродов.

– … То я достаточно хорошо владею немецким даже для того, чтобы отличить немецкого немца от нашего, русского, в одной из немецких колоний под Одессой некогда обитавшего. В плен он попал уже раненым, и поскольку на нашем участке пленный немец, а тем более офицер, – большая редкость [34], то к нему отнеслись с должным, не то чтобы с уважением, но, скажем так, пониманием.

– Признаюсь, к своему первому взятому в плен германскому офицеру я отнесся точно с таким же интересом. Тем более что он был офицером СС. Кстати, происходило это все на том же «румынском плацдарме».

– А потом возник забавный эпизод: заметив среди раненых какого-то морского пехотинца, германец обратился ко мне как к переводчице с вопросом: может ли он, имеет ли право пожать руку этому моряку? Оказалось, что таким образом он, видевший перед собой здесь, в ходе обороны Одессы, только обычных пехотинцев, хотел выразить восхищение действиями в бою морских пехотинцев. Причем, восхищаясь ими, офицер имел в виду прежде всего тех моряков, которые сражались на дунайском плацдарме в Румынии и которыми командовал Черный Комиссар Гродов. Мы тогда представления не имели о том, кто такой этот Черный Комиссар Гродов; мало того, считали, что речь действительно идет о ком-то из политруков, о комиссаре. Такого представления не имел никто, кроме именно того морского пехотинца, руку которому немец намеревался пожать.

– И все-таки пожал?

– Пожал, но это стоило мне нервов, поскольку сам этот моряк, по простоте душевной, скорее настроен был дать немцу в морду, чем позволять ему «какие-то телячьи нежности».