Войо Терич - Семь бойцов

— Тебе плохо? — подошла к нему Рябая.

— Воды!

Приподняв раненому голову, она поднесла фляжку к его губам. Он пил, останавливаясь, чтобы передохнуть. Над головой засвистели осколки снарядов.

— Товарищи, — произнес партизан без ноги, с забинтованными глазами, — где мой пистолет? — Он пошарил вокруг руками, потом прерывисто продолжал: — Мне теперь ничего не страшно. Я уже наполовину мертвец. Запомните мое имя, если уцелеете.

— Милан, зачем ты так говоришь? — сказал сидящий. — Давайте о чем-нибудь другом.

Нет, — возразил тот, глубоко вздохнув и придвигая пистолет. — Сейчас нужно говорить только об этом.

— Слышите стрельбу? Движется к вершине? — взволнованно произнес сидящий раненый.

— Сколько человек в пятой? — спросил один из лежащих на носилках. У него на рукаве были звезды [8] Звезды на рукавах в партизанской армии Югославии носили политические комиссары. — Прим. Пер. .

— Три с половиной батальона, — ответил сидящий.

— Это хорошо. Но они нас не спасут.

— Почему?

— Потому что только у них есть возможность прорваться.

— А мы?

— Неужели ты хочешь, чтоб они погибали вместе с нами?

— Нет, — ответил сидящий раненый.

Они замолчали. Человек со звездами на рукаве повернул голову и посмотрел на девушку.

Она вытерла глаза и только в этот момент увидела прямо перед собой молодого светловолосого крепкого парня с красными звездами на рукаве и вышитыми на них серпом и молотом.

— Сколько здесь человек? — спросил он.

— Семеро и сестра, — ответила Рябая.

— Кто рядом с вами?

— Двадцать раненых из третьей.

— А где штаб центрального госпиталя?

— Вверху, в лесу.

На груди у него висел автомат, впереди у ремня болталась сумка с четырьмя длинными и полными дисками. Когда он повернулся, Рябая увидела у него на спине еще один диск в непромокаемой немецкой сумке. Ремень с гранатами плотно перетягивал его талию. Это был единственный вестник «оттуда», которого она видела.

— Идите вверх, по этой тропе, — сказала девушка. — Не заблудитесь. Кругом — сотни раненых. Только не останавливайтесь, немцы начали обстрел.

— Не беда, — возразил боец.

— Хорошие вести? — обратился к нему сидящий раненый.

— Отличные, друг, — сердечно ответил боец и исчез.

— Что он сказал? — спросил, подходя, старик.

— Хорошие вести.

— Дай бог.

— Старик, — простонал человек с повязкой на глазах. — Это ты?

— Да.

— Не поминай бога.

— Почему?

Потому что он на их стороне. Он перешел к немцам.

— Эх, мне бы ноги того парня, был бы и бог на моей стороне. И все бы вести были хорошие, — проговорил старик.

— У меня тоже были ноги, — глухо произнес человек с повязкой на глазах.

Девушка подсела к старику. Слышалось прерывистое дыхание раненых.

— Я думаю, нас давно бы отвели отсюда. Ведь те, с Сухого Дола, скоро будут здесь. Слышишь выстрелы? — шепнула она старику.

— Что ты хочешь сказать? — спросил тот.

— Мы остались одни. Надо подумать, как спрятать раненых.

— Ты думаешь, нашим не удалось прорваться?

— Если даже и удалось, они не смогут вернуться. Надо подумать о раненых.

— Не глупи!

Девушка молчала.

— Не глупи, Марица! — повторил старик.

Она не отвечала. Сорвав травинку, смяла ее.

— Ты с ума сошла. Совсем спятила! — чуть не крикнул на нее старик. — Что это за болтовня?

Он был южанин по выговору. Его черный суконный пиджак уже прорвался на обоих локтях. На голове старик носил круглую плоскую шапочку с красным верхом и черным шелковым флером по тулье. Это был извечный символ печали по проигранной битве на Косовом поле [9] В 1389 г. на Косовом поле турецкие отряды нанесли поражение сербскому войску. Косово поле стало символом гибели независимости сербской державы. — Прим. пер. . На самой верхушке шапочки в четырех углах красовались нашитые старинным золотым галуном четыре буквы С, что означало «Само слога србина спасава» [10] Звуковая игра слов, в переводе означающая: «Только согласие серба спасает». — Прим. пер. .

— Нет, — ответила девушка. — Я не спятила, дядя Яблан. Я только знаю, что мы в последнем эшелоне.

— Ну и что из того?

— Последний эшелон не пробивается в трудную минуту. А разве может быть минута трудней этой?

Она тихо заплакала. Старик глядел на нее с укоризной.

— Разве они совсем глупые, чтоб выпустить отсюда четыре дивизии? — спросила Рябая.

— Да, если не могли иначе, — ответил старик.

— Вот видишь, теперь уже не могли. Они пропустили то, что хотели, и больше никого не выпустят, — тоскливо сказала девушка.