Марио Ригони - Избранное

Деньги на поездку заняли у тестя. Но пенсии не хватило, и старик взял из банка часть своих жалких сбережений. Чемодан одолжили у свояченицы: маленький фибровый чемоданчик, с которым она ездила в свадебное путешествие. В него были уложены чистые рубашки, два галстука, носовые платки, вечная ручка, словарь, учебник, конспекты, карта Рима, а также мыло, безопасная бритва и полотенце.

Ветеран уехал на два дня раньше. В Риме у него был друг, бывший сержант пехотных войск, он собирался остановиться у него и за оставшееся время заручиться поддержкой и покровительством влиятельных лиц. А дебютант отправился в субботу утром. Перед отъездом выслушал традиционные напутствия жены: осторожно на улице, не отстань от поезда, не спеши сдавать работу. А главное — строжайшая экономия, и никаких подарков… Разве что пакетик карамели для детей — можно купить в «Станде». И молиться, молиться святому Антонию.

Стоя в плаще, с чемоданом, он утвердительно кивал. Потом поцеловал жену, детей и спустился по лестнице. На улице он обернулся: жена и дети махали ему, прижавшись к окну, запотевшему от их дыхания. На вокзале, покупая билет, он вынужден был дважды повторить: первый класс, пока кассир понял, что ему нужно.

— Пожалуйста, первый класс, Рим, со скидкой.

До центра провинции он так и не вошел в купе первого класса — постеснялся. Словно там ехали какие–то высшие существа, с которыми у него нет и не может быть ничего общего. Адвокат, торговец сыром, мэр со своим секретарем, строительный подрядчик, профсоюзный деятель. Нет–нет, ему там не место, и он притаился среди полусонных студентов, уткнувшихся в учебники, и молчаливых рабочих, державших на коленях узелки с завтраком. Контролер, которому он протянул билет первого класса, взглянул на него почтительно — и насмешливо улыбнулся.

Доехав до центра провинции, он пересел на курьерский до Рима. Напустив на себя непринужденный вид, вошел в вагон первого класса и сразу почувствовал, как бросается в глаза его старомодный костюм. Тогда он осторожно двинулся по коридору, стараясь не привлекать к себе внимания. На одном купе было написано: «Для членов парламента», он видел иностранцев в причудливых нарядах, жеманную молодую аристократку, четырех серьезных мужчин, обложившихся газетами и журналами, и тому подобную публику. В конце концов он нашел себе место — остановился в последнем купе над самыми колесами, где из–за шума никто не хочет ехать, разве что усталые контролеры и проводники заходят туда отдохнуть. Он закинул чемодан на сетку, опасливо сел и стал смотреть в окно на телеграфные провода, километровые знаки, пригородные домики и сады. Потом закурил и начал вспоминать все, что вызубрил по учебнику. Так он сидел в полном одиночестве и очень обрадовался железнодорожнику, который, войдя в купе, поздоровался с ним и спокойно достал из узелка два бутерброда и бутылку вина.

На станции он купил газету, не ту, местную, которую читал каждый день, а центральную, «Джорно». В общем, как ему казалось, он вел себя вполне достойно. Когда поезд пересекал По, он вспомнил о наводнении и даже посмотрел, не осталось ли каких–нибудь следов. Перед Болоньей появился официант из вагона–ресторана и записал заказы, потом он вернулся, звоня в колокольчик — в детстве, когда он был служкой в деревенской церкви, и у него был такой же. Он купил на станции два бутерброда и бутылку вина — четыреста лир. Почувствовал угрызения совести: дома на четыреста лир они ужинали всей семьей.

Он почитал газету, пробежал конспекты, посмотрел в окно и выкурил несколько сигарет — так прошел день, а к вечеру за окном уже мелькали окрестности Рима.

Он помнил их по старым гравюрам: арки старинных акведуков, приморские сосны, патрицианские виллы, но вместо всего этого на него вдруг надвинулись громады пустых, необитаемых домов, в большинстве недостроенных, рядом ютились бараки, крытые жестью и рубероидом, около них сновали бедно одетые люди и босые ребятишки.

Поезд замедлил ход, остановился, но вскоре снова медленно двинулся вперед по лабиринту путей под сетью проводов. Конкурсант надел плащ, взял фибровый чемоданчик и направился к двери. Как только он ступил на перрон, гул, похожий на жужжание огромного улья, обрушился на него; оглушенный, он упал на скамейку и в растерянности стал озираться по сторонам. Никогда еще он не чувствовал себя таким одиноким.

Неоновые вывески, стекло, бетон, поезда, носильщики, швейцары из гостиниц, полиция, карабинеры в парадной форме, деловые приезжие, элегантные, надушенные женщины, южане с огромными чемоданами и оплетенными бутылями вина, скрежет и грохот составов. Да, ни разу в жизни он не чувствовал себя таким одиноким. С тоской вспоминал он спокойную жизнь в управлении, грустное родное лицо жены, свою чистую, уютную квартирку, веселые игры детей; на мгновение он даже прислушался: вдруг и здесь дети играют по вечерам возле дома и он услышит их голоса. Но ничего не услышал. Тут все было незнакомое, непривычное. На глаза навернулись слезы.