Марио Ригони - Избранное

Наш друг тут же увидел его огромное и быстрое тело под собой, это продолжалось всего один миг, он тут же выстрелил прямо вниз. Звук выстрела снова отозвался в голове, и он почувствовал себя счастливым, когда увидел, как птица на лету перевернулась, подставив солнцу белые перья под крыльями и хвостом. Все было кончено, в воздухе медленно кружился пух, и эхо возвратило ему звук выстрела.

Он сел на край пропасти, свесив ноги вниз, рядом, стоя на четырех лапах, собака выла над бездной. Он сидел неподвижно с ружьем на коленях, глядел в пустоту перед собой, ему казалось, что голова вот–вот лопнет от боли, а по спине сползают вниз ледяные сосульки. Теперь он уже ничего не мог сделать: старый петух лежал мертвый на дне пропасти, никто уже никогда не увидит его полета, и никто не сможет подобрать его. Он станет добычей лисицы или ястреба. Сам он не сможет спуститься в пропасть; правда, есть тропинка, которая идет вниз с противоположного склона горы, но опасно отправляться туда в таком состоянии. Слишком опасно.

Вдали, за лесом, среди пастбищ, змеилась дорога. Как сквозь туман, он увидел быстро движущуюся машину. И, как иногда случалось, перед ним в тумане возникло видение: его друг стоит возле доменной печи, хватает обеими руками железный брус и опускает его на голову эсэсовца, голова раскалывается, как арбуз, обнажающий свое бело–красное нутро, а друг бросается в печь, где горит уголь и кипит расплавленный металл. Все исчезает в этом ослепительно красном свете, потом свет превращается в белый вихрь, он слышит один выстрел, другой, автоматную очередь. Мраморные части тела на снегу и красный лед, и тотчас же все снова покрывается белой мглой.

Он подтянул ноги вверх, встал, как лунатик, сделал несколько шагов назад, держась руками за голову, нащупал висящую на ремне фляжку, отвинтил пробку и, наклонившись вперед, вылил всю воду на затылок. Потом выбрался из завала камней и зарослей рододендронов и при движении чувствовал, как дрожит мозг в голове, а колени, обычно такие крепкие, подгибаются под тяжестью тела. Ему удалось выйти на тропу, по которой он отправился в обратный путь, по пятам шла усталая собака. Сверху он увидел городок. Там внизу уже спускались вечерние сумерки; его дома не было видно за склоном горы. Он присел на камень и попытался свернуть цигарку. Затянулся два раза и, почувствовав тошноту, отбросил ее в сторону. Ему становилось легче, когда он поливал голову водой, но ведь не мог же он делать это постоянно. Потом тропинка пошла круто под уклон, камни, устилавшие ее, были отполированы дождями и башмаками людей, которые прошли здесь раньше. Тут легко было поскользнуться, он повесил ружье на шею и начал медленно и осторожно спускаться вниз, держась руками за ветви соседних деревьев. Наконец он очутился у подножия горы; теперь он уже видел свой дом, надо было только пересечь пастбища, луг и огород. Но часто путь измеряется не километрами и временем, а муками. Свет едва брезжил, наступил вечер. У двери дома собака покинула его, он сделал ей знак рукой, разрешая уйти. С трудом снял ботинки, повесил ружье на гвоздь и почти без памяти свалился на кровать. Ему чудились летящие глухари, крики куропаток, выстрелы, все это сопровождалось воем ветра, шумом работ в каменоломне и стуком молотов и топоров. Когда головная боль брала верх над лихорадкой, он говорил себе: «Раньше я не был таким, это все война». Потом его сморил жар, и тогда ему начало казаться, что гигантский петух клюет его в череп своим сильным и твердым клювом.

Я заканчивал ужин. Воскресный день я провел скучно и был недоволен собой. Мной овладело раздражение, не хотелось ни читать, ни писать, ни гулять. Друзья — скорее просто знакомые, чем друзья, — уехали сразу после полудня, из–за них я потерял целый день охоты. Перед заходом солнца я поехал с двоюродным братом на мотоцикле на пролет бекасов. Стоять неподвижно на просеках, продуваемых ветром, было холодно, я промерз до костей в сыром лесу. Первый бекас пролетел в тени елок, и я его вовремя не заметил; во второго промазал, потому что, естественно, был расстроен из–за первого. В тот вечер на опушках леса много стреляли, я насчитал с дюжину выстрелов и на обратном пути встретил охотников, из чьих сумок свешивались бекасы. Теперь я с нетерпением ожидал прихода своего друга, который приведет мою собаку и расскажет, как прошла охота. Наливая себе вино, я вдруг услышал, как кто–то скребется в дверь. Собака возвратилась одна. Я взял ее за ошейник и спросил: