Марио Ригони - Избранное

Цигарка погасла, и он положил окурок в коробку с табаком, которая стояла открытой на тумбочке. Теперь хватит, сказал он себе, спи, ради завтрашнего петуха. Если будет удача, то все обойдется хорошо и в Австралии.

Он снова лег и натянул одеяло на плечи. От шороха проснулась собака и положила голову на край постели. Он протянул руку и, легонько потрепав ее по голове, сказал:

— Давай–ка спи, завтра тебе придется немало побегать.

Это же он сказал и самому себе и закрыл глаза. Он слышал, как пробило час.

В четыре он был уже на ногах. На кухонном столе стояли в ряд красные патроны, на гильзах чернильным карандашом был обозначен номер дроби. Он писал на гильзах в тех случаях, когда сам заряжал патроны порохом от детонаторов или от снарядов 81‑миллиметровой мортиры.

Он разжег огонь и, пока разогревался кофе, шомполом с тряпочкой, окунутой в масло, прошелся по стволам ружья. В один карман он положил патроны, а в другой три ломтя хлеба, кусок сыра и два яблока, прицепил к поясу фляжку с водой. Собака с нетерпением ждала выхода, взвизгивала, беспокойно металась по кухне и царапала дверь. Он налил дымящийся кофе в эмалированную кружку и стал макать в него хлеб. Подкрепившись, он закурил цигарку и вышел из дома. Холодный ночной воздух освежил лицо и глаза; он поднял голову, чтобы определить погоду. Небо было ясное, звезды, казалось, стали втрое крупнее, и их словно стало втрое больше, он не знал названий созвездий, знал только, как они выглядят: слишком часто приходилось ему бодрствовать под ними. Подморозило, но ветер был не сильный.

А собака тем временем подбежала к столбу. Он привычным жестом закинул ружье за плечо, перекрестился и пошел через огород. Он так привык ходить этим путем, что ему даже не надо было осматриваться вокруг, чтобы понять, где он находится. Так человек, который ходит в темноте по дому, где он живет много лет, не зажигает света, чтобы открыть двери или ящики стола. Ноги сами несли его вперед, вот так когда–то в Албании, держась за хвост мула, он тащился по незнакомым тропкам. Собака все время забегала далеко вперед, и по ее прерывистому дыханию можно было угадать, когда она возвращается. Он услышал, как она облаяла зайца, но было слишком темно, чтобы стрелять.

Подъем в гору согрел его, и он с удовольствием ощущал напряжение в мышцах ног и холодный воздух, наполнявший легкие при каждом вдохе. Он был в прекрасном настроении, хотя и спал мало. На одной площадке он остановился, чтобы поглядеть вниз на город, светившийся во тьме, и увидел фары машины, которая сворачивала на дорогу, ведущую в горы.

«Это, вероятно, та самая, которую я видел в ту ночь, — подумал он. — Но они вряд ли поедут туда, куда иду я. Кто знает, откуда прибыли эти синьоры с машиной? Да, в здешних горах охотиться удобно, не то что в Пьемонте». Он снова пустился в путь и по дороге начал вспоминать:

«В Пьемонте водятся горные козлы; в то утро на Гриволе они были великолепны, когда скакали по тропе, освещенные первыми лучами солнца. Но глухарей и даже рябчиков я там никогда не встречал. Белые куропатки были; однажды, когда мы шли в связке по леднику, лейтенант стрелял в них из пистолета. Они глядели на нас, не двигаясь с места. И серны как–то попались в районе Монблана, когда в долине Ферре нас застал ураган; помнится, был январь месяц. Да, в тридцать девятом. Поглядим, улыбнется ли нам сегодня удача. Ни к чему слишком осторожничать или лезть на рожон. С этим негодяем самое верное — положиться на случай. А тот, плоскостопый, не захотел идти, ждет, видишь ли, друзей из города. Патроны дал мне на пробу; должно быть, хороши, по крайней мере с виду».

Собака продолжала бегать взад–вперед, все так же прерывисто дыша. Там, вдалеке, где горы раздвигаются и видна равнина, показались первые лучи солнца. Он почувствовал на разгоряченном лице легкое дуновение дня, а из кустов с писком выпорхнул снегирь. Когда рассвело и первые лучи солнца озарили снежные вершины Австрийских Альп, он был уже на месте. Он наломал еловых веток, постелил их на камень и уселся. Потом открыл ружье и положил его на колени. На одном из стволов от утренней сырости образовалось небольшое ржавое пятно, он ногтем аккуратно снял его. Собака начала обшаривать окрестности, он подозвал ее к себе, а сам вынул из кармана ломоть хлеба и кусок сыра и принялся медленно есть, разрезая их ножом. Вскоре он почувствовал, что потная спина начинает остывать, и тогда он поднялся на ноги, чтобы выкурить цигарку.