Марио Ригони - Избранное

Но тут вмешался сержант, заявив, что в помещение гражданским лицам вход запрещен. На это солдаты ответили дружным хохотом, отпустив по адресу зануды сержанта пару таких крепких слов, что тот сразу стушевался и замолчал.

Пастухи, которых снова свела вместе судьба, подошли к стойке: молодой заказал пол–литра вина и подарил старику пачку тосканских сигар. Целый год мечтал Тёнле о таком табаке: он растер на ладони половинку сигары, набил трубку, а остатки табака положил в рот — пожевать.

Старик медленно и жадно курил — не мог накуриться, рассказывал понемногу о своей жизни и о том, что случилось с овцами. Солдат рассказал про себя. Тёнле вспорол ногтем подкладку куртки, вытащил оттуда серебряную монету в пять лир и заказал еще вина.

Он чувствовал, как по прошествии стольких месяцев сердце его наконец оттаивает. Пожевав табака и выкурив трубку, он понял, что голоден смертельно, и велел принести хлеба, сыру и еще литр вина на угощение солдатам, сгрудившимся вокруг послушать его рассказ.

Дверь отворилась, и в облаке тумана, пропахшего угольной гарью, женский голос раздраженно спросил:

— Есть тут у вас старик, из гражданских?

— Не–ет! — заревели хором солдаты. — Стариков здесь нет!

Случилось так, что чиновники из Красного Креста во время переклички репатриантов недосчитались нашего Бинтарна. Немедленно обыскали весь вокзал. Дочь Тёнле, приехавшая из Варезе, где она жила в эвакуации, забилась в угол и неудержимо рыдала.

— Наверно, незаметно проскользнул через контроль, ночь на дворе, — успокаивал ее чиновник. — Может быть, он уже в городе. Не волнуйтесь, завтра найдется!

Забрезжил рассвет, солдату из Сардинии пора было на посадку в эшелон — обратно в свой полк, который стоял на линии фронта в районе Альпийского предгорья. Старик полюбопытствовал:

— Твой поезд идет через Виченцу или через Падую?

— Кажется, через Виченцу, — ответил сардинец.

— Тогда нам по пути, — решил Тёнле.

Смешавшись с солдатами, старик залез в вагон для перевозки скота; патрульные обошли эшелон — все было в полном порядке, паровоз дал гудок, главный кондуктор махнул фонарем — «путь свободен», и состав тронулся под лязг буферов и разудалые песни солдат.

Целый день эшелон шел по равнине, оставляя позади города и реки, иногда он вдруг останавливался, то в чистом поле, то не доезжая до станции. В Виченце поезд сбавил скорость, проезжая мимо сидящих на станционных скамейках солдат в полной боевой выкладке и эшелонов с военным снаряжением; в оконце под потолком вагона Тёнле увидел среди облаков ослепительно белые вершины гор и подумал: «Значит, я уже почти дома!».

Воинский эшелон прибыл в Читтаделлу, солдаты стали шумно выбираться из вагонов: на дорогу Тёнле получил от них в подарок табак, сигары, галеты, тушенку и бывший в употреблении вещмешок. Старик простился с пастухом из Сардинии, который обращался к нему на «вы» и звал «дядя Антонио», потом, не замеченный часовыми, перебрался через станционную изгородь и оказался в поле.

Тёнле знал, что неподалеку от этого города–крепости пролегает пастушья тропа, связывающая в течение многих столетий горные районы с Венецианскими отмелями; не раздумывая, он зашагал прямо через поля на запад, покуда не выбрался на эту тропу у берега Бренты. Неожиданно быстро спустилась ночь, и Тёнле заночевал в шалаше, устроенном крестьянами из кукурузных бадыг: он прилег на солому, раскурил трубку, но после первой затяжки сразу заснул от усталости. Во сне не покидало его радостное ощущение вновь обретенной независимости и свободы, близости дома и родины, до которой, как он думал, рукой подать.

Среди ночи его разбудили голоса — говорили на каком–то странном языке: Тёнле мгновенно проснулся и, затаившись, стал прислушиваться, но не мог понять ни слова из того, что вполголоса говорят задержавшиеся возле шалаша люди; их язык был не похож ни на один итальянский диалект, не напоминал он и немецкого. Тёнле лежал не шелохнувшись, только глаза открыл, когда солдаты залезли в шалаш и чиркнули спичкой. Увидев забившегося в угол старика с поблескивающими, как у ночного зверька, глазами, они расхохотались. Один порылся в кармане кителя, вытащил пачку сигарет и бросил ее старику. Старик не знал, на каком языке их благодарить: солдаты выбрались из шалаша, поговорили о чем–то с теми, кто оставался снаружи, и ушли в ночь.

Тёнле был озадачен, и впрямь — откуда ему было знать, что ночью к нему заглядывал английский патруль Королевской гарнизонной артиллерии, прибывшей в этот район после событий у Капоретто.