Марио Ригони - Избранное

Но однажды, придя из школы, внук рассказал Тёнле, что учительница Аугуста объясняла на уроке, будто скоро Италия будет воевать с Австро — Венгрией за свободу Тренто и Триеста. Она даже принесла в класс газету «Коррьере делла сера», где напечатано, что великий поэт Габриэле Д’Аннунцио произнес речь на том самом месте, откуда Гарибальди отправился в поход на Сицилию, и что в больших городах все давно хотят войны.

Очень красивая выдалась весна 1915 года в наших краях: под мартовскими дождями снег моментально сошел, и казалось, что на этот раз зазывание весны колокольчиками и кострами на вершинах Спилекке и Моора разбудило природу раньше обычного: не успел разбежаться тысячей ручейков и растаять снег, как луга уже надели наряд из белых крокусов и тотчас над ними загудели пчелы, в середине апреля зацвела лиственница и затоковали глухари, буковый орех уже в первые дни мая покрылся свежей листвой, заблестевшей на фоне темных елей; вишневое деревце сияло, словно заколка в девичьей косе, парило над домом цветущим облаком: лепестки облетали с еще голых веток и, кружась, опускались на соломенную крышу, которая, чудилось, тоже вот–вот зацветет. Как обычно, кукушка оповестила округу о своем прилете в день святого Марка: непоседа кочевала из одного леса в другой и без конца твердила свой припев. Иногда она так близко подлетала к домам, что можно было подумать — заманивает кого–то в лес. Прошли обильные дожди, затем установилась необыкновенно жаркая погода, и на лугах поднялись пышные сочные травы.

Рано утром двадцать четвертого Тёнле пригнал овец на обычное место, присел выкурить трубку и погреться на солнышке. Сначала он услышал — в небе как будто что–то прожужжало, потом в отдалении раздался взрыв. Тёнле вскочил на ноги и огляделся — вокруг все спокойно. Однако опять послышалась вверху какая–то воркотня, и снова вдалеке взрыв. Дальше — больше: взрывы бухали один за другим. Только теперь он понял: началась война, форты Камполонго и Верена ведут обстрел Лузерны и Веццены.

Ночью ему вроде бы тоже чудились взрывы, но, видно, горные хребты и порывы ветра приглушили грохот канонады. А ведь все равно было слышно, правда издалека, будто и не пушки это вовсе — так рвут динамитом скалы на строительстве дороги, высоко в горах, у самого Портуле, куда собирались поднять батарею 280‑миллиметровых гаубиц. Вот почему ночью Тёнле спал спокойно.

А в городе этой ночью никто не сомкнул глаз: командиры гарнизона и артиллерии получили приказ привести части в боеготовность еще утром двадцать третьего, а к вечеру стало известно, что посол Виктора — Эммануила вручил Францу — Иосифу ноту с объявлением войны.

Командующий фронтом генерал–лейтенант Паскуале Оро разослал обращение ко всем жителям нашего горного края. В возвышенном стиле говорилось там о вере в победу, борьбе за свободу наших братьев, томящихся за рубежами отечества, наконец в более прозаической форме генерал–лейтенант призывал наших земляков оказывать добровольное содействие армии, которое должно быть своевременным и единодушным и предоставляться по первому требованию. В противном случае, писал командующий, армия заставит оказывать ей содействие.

Этой же ночью ополченцы выступили в направлении границы, где уже заняли позицию бригады «Ивреа» и «Тревизо». В городе не ложились спать, все толпились на улицах и смотрели в сторону Трентино и наших фортов, где должны были появиться вспышки первых залпов.

Они и появились около полуночи. Через полминуты после огненного сполоха раздался грохот, а еще полминуты спустя — эхо далекого и приглушенного горными хребтами взрыва. Орудия бабахали не по случаю праздника, поэтому все словно язык прикусили, стояли молча, дети вцепились ручонками в мамины юбки, невесты ухватились за женихов, старики тихо курили в своей компании. Тут уж не до ликования под вспышки залпов и раскаты канонады! Над городом нависла неведомая и жуткая угроза, и была она пострашнее ударов набата, столетиями извещавшего о пожарах или о том, что с севера идут через наши горы, сея смерть и насилие, полчища варваров.

Никто не расходился, все ждали восхода солнца, чтобы хоть немного согреться. И вот утром 24 мая 1915 года так же молча, как вышли из дома накануне, люди вернулись к себе и наглухо задраили двери, хотя на нашей маленькой родине и был обычай — никогда не держать дверь своего дома на замке.

Вот почему Тёнле увидел на рассвете, что из труб не идет дымок, что на огородах и проселках, ведущих в лес, нет ни души. Сначала он не придал этому значения, но, услышав разрывы снарядов, понял, в чем дело. Он в третий раз стал терпеливо раскуривать трубку; настроение было скверное, он злился на себя: вдруг это он виноват, что есть на земле кровожадные правители и поэты, мечтающие о войне. Для генералов война — это профессия, хотя посылать людей на убой — омерзительнейшее ремесло. А для правительства, для государства?.. Или, превращая двадцатилетних парней в солдат, они смотрят на это как на игру, забавное приключение? Пожалуй, в армии можно и людей посмотреть и себя показать, хотя бы свое упрямство, как, например, сделал Тита Гаус: целых два года провел он в штрафной роте, а все равно майор фон Фабини был вынужден отправить его домой по причине неперевоспитуемости. На прощанье майор приказал высечь его на глазах у всего батальона, а Тита по окончании экзекуции спокойно встал со скамьи и натянул штаны.