Марио Ригони - Избранное

Белогорье. Городок спускается к реке, справа и слева белеют горы: рощица, поле с противотанковым рвом, высокая трава, берег и почти неподвижная вода. Вы помните это место, друзья из «Тирано?» Вы столько раз патрулировали здесь, где я сейчас прохожу и никто не стреляет! Над этой рекой находились передовые посты, куда вы пробирались по ночам. На холмах до сих пор остались следы окопов и орудийных установок, и я в лучах заходящего солнца показываю своим спутникам наши позиции. Там, наверху, были позиции «Мадонны из Тирано» 46‑й дивизии, дальше — «Валькьезе» и «Вероны», внизу, вдоль реки — «Эдоло», «Вестоне», «Морбеньо». И за ними, еще дальше, «Кунэенсе» и «Джулии».

Спускаюсь к реке, смачиваю водой лоб, беру горсть земли. Надпись на щите предупреждает, что купаться запрещено. Может быть, на дне еще есть мины?

Мост из связанных лодок соединяет берега. На той стороне дорога уходит в лес, и, проходя по этому качающемуся мосту, я ощущаю необъятность России. Сколько тысяч километров впереди? Леса, города, равнины, реки, пустыни, озера, деревни, степи, горы — до самого края света.

По ночам, стоя на высоком берегу этой реки, мы видели вдали огни как бы другой галактики. Именно отсюда начали они свой путь к освобождению родины и человечества от фашизма. И завершили его, дойдя до Берлина.

На середине моста старик сосредоточенно ловит рыбу, и я молча останавливаюсь рядом с ним. Постояв немного, спрашиваю его по–русски:

— Как дела?

— Ничего, — отвечает он, чуть повернув голову.

И улыбается одними глазами, не удивившись появлению иностранца.

Я бы с радостью побыл еще на этом мосту, половил рыбу со стариком, послушал, как о лодки плещется вода. Солнце зажгло многоцветный пожар в осеннем лесу, и рыба на удочке сверкала в последних лучах, как купола православных церквей. Старик подарил мне свой улов.

Я попрощался с ним и пошел обратно. Жена, Лариса и Борис ждали меня у машины. Мы поехали дальше.

Тогда, в ночь на 18 января 1943 года, эта дорога на запад была забита транспортом, мулами, батальонами альпийской дивизии «Тридентина», которые так поспешно отошли с Дона, что уже не могли выполнить немецкого приказа (Гитлер требовал от командования VIII Итальянской армии, чтобы альпийский корпус не отступал от берега Дона).

Со стороны Россоши подходила «Джулия», удерживавшая в течение месяца в открытой степи пехоту и танки русских, прорвавших фронт близ Верхнего Мамона в Осетровской излучине и пытавшихся нас обойти. Из района Каравута подходил первый альпийский полк, а из Старой Калитвы — второй и части четвертого артиллерийского. Севернее, где 23‑я венгерская дивизия самовольно покинула позиции, беспорядочные толпы венгров и немцев заполняли деревни и дороги между Юдино и Подгорным.

Русские части гвардейских полков и танки все теснее сжимали кольцо. Деревни горели, в госпиталях самые молодые врачи–офицеры тянули жребий, кому оставаться при раненых, неспособных передвигаться самостоятельно. Эшелоны с подкреплением, прибывая из Италии на придонские станции, вместо наших частей находили там русские танки. Моторизованные колонны вспомогательных служб и отставшие обозы, спасаясь от окружения, спешили к Харькову.

А мы — отделение за отделением — оставались в этом аду. Так продолжалось, пока мы не наткнулись на брошенные склады, где малочисленные деревенские жители и партизаны пытались спасти от огня, что возможно. Тогда некоторые начали отставать, и из тех, кто нашел бочки с коньяком, кажется, ни один не уцелел.

Дни и ночи 19‑го и 20‑го. Танковые атаки и пулеметные обстрелы с воздуха. По обочинам дорог — первые трупы замерзших; первые заживо сгоревшие в избах. Первая жадная мечта о сне и о доме.

Вот уже осталось позади Белогорье, и удивительный алый закат над Доном сменила тихая ночь. Справа видны огни, наверно, это Казинка. Тогда там наверху стояла «Верона», и оттуда ночью, в трескучий мороз мы уходили к Буйволовке сменить на передовой «Вальчизмон» дивизии «Джулия».

Ну и ночи были в том декабре сорок второго! Дон Карло Ньокки вместе с альпийцами из «Эдоло» мастерил в землянке у замерзшей реки ясли Христовы. Я помню орудийные установки, группы связи с «Морбеньо», часы, проведенные в землянках, запахи… Помню, как мы мололи зерно, помню поленту из ржаной муки, семечки подсолнуха, оружие, которое никак не хотело стрелять, и рядового Ломбарди, всегда молчаливого и замкнутого, равнодушного к собственной храбрости от предчувствия близкой смерти. А Джуанин?..