Марио Ригони - Избранное

Прохожу немного вперед и на краю заброшенного пруда вижу развалины четырех изб: кирпичные печи, заросшие сорной травой, обвалившиеся трубы, обуглившиеся стропила. Для кого разыгравшаяся здесь трагедия оказалась последней? Из каких горных деревень они пришли сюда, чтобы умереть на чужбине?

Вокруг не видно ни одной живой души, даже ворон, даже птиц на пруду. Мне кажется, будто я в глубине океана, но при этом на сердце грустно и покойно. Жена, Лариса и Борис молчат, видимо, и на них подействовала эта застывшая тишина.

Проезжаем Ольховатку, едем берегом Калитвы и в два часа дня мы в Россоши. Борис, Лариса и моя жена отправляются на поиски ресторана или столовой, если таковые имеются, а я тем временем хожу по улицам, где сражались и погибли мои товарищи из «Червино» и «Джулии». Я смотрю по сторонам, и мне странно видеть спокойных людей, ожидающих автобус возле церкви, и не слышать танков и автоматных очередей. Как раз там, между церковью св. Николая и вокзалом, который еще хранит следы тех лет, в последний раз видели Марио Пезавенто, моего одноклассника. Его отец каждый день проходил мимо моего дома, возвращаясь с каменоломни. Теперь он уже старик, и его последняя работа — памятник пропавшим без вести в России.

Здесь, в Россоши, тоже есть памятник погибшим; он стоит в сквере, среди берез и кленов, и я с трудом перевожу: «Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины».

Ресторан оказался недалеко от центра, на шоссе, которое ведет в Новую Калитву.

Прежде чем сесть за стол, подхожу к буфету купить что–нибудь в дорогу, так как ужинать нам предстоит нескоро.

— Я итальянец, — говорю буфетчице.

И вижу, как меняется ее лицо: бледнеет, потом краснеет, глаза загораются, влажнеют, и наконец она улыбается.

Разговора у нас не получается. Этой женщине, которая от волнения не может свернуть кулек, тогда, наверно, было двадцать лет. Она говорит мне: — До свидания. — И потом по–итальянски: — Арриведерчи.

И все.

Мы едим свою обычную солянку, жареную баранину, капусту. Запиваем вишневой наливкой и пивом. Борис, как и Юрий, наливает себе только воду, потому что здесь нельзя выпить ни капли спиртного, если ты за рулем.

Лариса, которая уходила звонить по телефону, говорит мне, что нас ждут в Городском совете.

— А может, не надо? — говорю я. — Ведь нам еще возвращаться в Харьков — вся ночь пройдет в дороге. Едем прямо в Подгорное.

Мне бы хотелось еще побывать на высоте Пизелло — это недалеко от Старой и Новой Калитвы, — где воевали ребята из «Джулии» и «Кунэенсе», но наши позиции были на Дону, и я говорю, указывая на север:

— Поехали.

Вот и Подгорное с его заводом по производству извести и вагонетками над дорогой. Здесь что ни указатель, то знакомое название: Саприна, Морозовка, Сергеевка, Опит, Дача, Скорорыб, Басовка, Морозовск. Шаг за шагом мы шли сюда с Дона в первую ночь отступления, к этим избам, которые сейчас утопают в зелени садов, и на лавочках сидят женщины и разговаривают. Тогда, после самой длинной и холодной ночи, избы появились перед нами в снежном дыму. И потом мы уходили из этой деревни вверх по дороге, на которой буксовали грузовики. Горящие склады, наш дивизионный госпиталь с большим белым флагом и красным крестом и раненые, выползавшие на дорогу, чтобы уйти с нами.

На пути к Даче и сейчас стоит ветряная мельница, где я однажды встретил Сильвио Далле Аве, он был связистом. Перед тем как отправиться на передовую, я шел мимо на лыжах в штаб северного батальона — хотел навестить Рино. Эта мельница служила ориентиром для наших проводников и связных — я узнал ее, как узнают издалека колокольню родного села.

Проезжаем деревню, и Борис останавливается у колодца — ему хочется пить. Я тоже выхожу попить и чувствую ком в горле: в этих избах размещался штаб моего батальона «Вестоне», а там, ближе к балкам, мы рыли землянки, собираясь зимовать. Но когда они были готовы, нас перебросили на передовую, сменить «Вальчизмон». Землянки рыли глубокие и просторные, чтобы было тепло и безопасно — на два взвода каждая. Нас, пулеметчиков лейтенанта Сарпи, разместили вместе со стрелками Ченчи. Сколько песен мы перепели вечерами там, внизу! И сейчас следы землянок еще сохранились; кажется, стоит мне сделать несколько шагов, и я увижу всех тогдашних товарищей, услышу их голоса: Артико, Тардивеля, Морески, Бодея, Монкьери, Линарди, Кораццу, Барпа — всех.

Я жадно пью воду из того самого колодца, из которого мы утоляли жажду и в те времена. А теперь едем, едем скорее, Борис, я хочу засветло попасть на Дон.