Шапи Казиев - Ахульго

– А Попов что же?

– Он его и наградил, – усмехнулся майор.

– Отдыхом в госпитале с часовыми.

Совершенно растерянная, Лиза бродила по крепости, надеясь повстречать еще кого-нибудь, кто смог бы ей помочь и объяснить, что происходит. Но большинство офицеров ушли со своими батальонами, а оставшиеся деятельно готовились к экспедиции, запасаясь личным провиантом, ромом и теплыми, подбитыми сукном, палатками. Было столько суеты, будто выступать следовало с минуты на минуту. А глядя на эти воодушевленные лица, сияющие радостью глаза молодых офицеров, могло показаться, что они уже в походе.

Спокойны были только старые солдаты, закаленные в Кавказской войне. Они грелись на солнышке, покуривали трубки и посмеивались над пустыми хлопотами их благородий. Солдаты, не раз бывавшие в жарких боях, знали, что на деле все будет по-другому. Что пойдут они не на пикник, а к горцам. И что там понадобятся сила, отвага и толковая распорядительность. Ром и закуски быстро кончатся, а питаться придется не столько тем, что запасут провиантские чиновники, сколько тем, что удастся добыть в немирных аулах. Но в одном солдаты офицеров одобряли. По укоренившемуся в войсках горскому обычаю, офицеры надевали в бой лучшее платье и брали самое дорогое оружие.

Аркадий пребывал в госпитале уже вторую неделю. Его содержали в небольшой палате вместе с двумя настоящими умалишенными.

Один был бывший полковой казначей, проигравший офицерскую кассу и чуть не пустивший себе пулю в лоб. Теперь он целыми днями приставал к Аркадию, желая отыграться и ставя на кон свою жизнь.

Другой, из разжалованных офицеров, повредился в уме после кровавого дела. Тогда оказалось, что в небольшом ауле, который они штурмовали после бомбардировки из тяжелых орудий, содержались их же пленные, охраняемые казаками-перебежчиками. Но этот ужасный случай начисто стерся из его памяти, зато он представлял себя заговорщиком и убеждал остальных идти на Сенатскую площадь свергать самодержавие в лице полковника Попова и гарнизонного доктора.

Оба эти субъекта считали себя жертвами произвола, также как и сам Синицын. Временами, когда наступало просветление, они открывали Аркадию творящиеся кругом безобразия. Его они считали истинно помешанным, а потому не опасались никаких последствий. Сборище умалишенных, таким образом, обладало большим преимуществом – здесь можно было говорить то, за что нормальные люди могли сильно пострадать.

Казначей во всех подробностях расписывал, какими ловкими способами крадутся в войсках деньги. Причем воры у него были плохие и хорошие. Плохими были те командиры, которые крали безрассудно, спуская казенные деньги в карты и на кутежи. И у которых потом солдаты ходили как нищие, в дырявых сапогах и гнилом обмундировании, а чтобы прокормиться, обирали на дорогах купцов и грабили мирные аулы. Хорошими он считал тех командиров, которые умудрялись приобрести капитал умеючи. Особенно он уважал тех, кто обеспечивал свою старость, не забывая о солдатах, которые были сыты и одеты и души не чаяли в своих отцах-командирах. Да и кто бы мог кинуть камень в служаку, половину жизни тянувшему армейскую лямку и имевшему большую семью, которую невозможно было содержать на будущую пенсию?

О том, что творили первые начальники, державшие в руках главные деньги, даже этот умалишенный предпочитал не распространяться. Но о солдатах, тоже наловчившихся извлекать из войны выгоду, рассказывал много.

Доходило до того, что солдаты сговаривались с горцами и устраивали тайные артели на паях. Солдаты убегали в походах, жили на хуторах в свое удовольствие, а когда их выкупали или выменивали на соль, прибыль делилась пополам. Если начальство не желало их вызволять, предпочитая просто внести в список «убылых», то солдаты возвращались сами, будто бы сбежав из горского плена. А положенная за «геройство» награда опять же делилась между сообщниками. Но случалось и так, что «пленные» передумывали возвращаться, предпочитая стать вольными горцами. И таких становилось все больше. О них без особой нужды не сообщалось, а полагающееся им довольствие годами присваивалось.

Наслушавшись подобных историй, Аркадий решил, что и впрямь сойдет с ума, если в них поверит. Все это никак не укладывалось в его представления о войне, почерпнутые из Марлинского. К тому же главная цель Аркадия, которая привела его на Кавказ, могла потерять свой смысл и значение, если бы все измерялось деньгами. Ведь и невеста, которая предпочла ему ветерана-полковника, могла соблазниться не только его кавалерийскими усами, но и капиталом, который он, как говорили, успел нажить, командуя полком. Аркадий берег свой дуэльный замысел, как кровник-абрек лелеет мечту о мести. Но это становилось все труднее.