И вот внезапный, тонкий, мгновенно оборвавшийся выкрик. Забыты мороз, усталость, палец впивается в спусковой крючок автомата. До боли в глазах силишься рассмотреть участок впереди. Мимо нас стремительно, в полный рост проносится здоровенный Остапчук с какой-то ношей, заброшенной на спину. За ним, пригнувшись и тяжело дыша, бегут еще трое разведчиков. Мы поднимаемся, и тут начинается пулеметная трескотня. Вступают в дело минометы, на этот раз хрипло, по-стариковски кашляя.
Вот мы уже почти у цели, «дома».
— Пропуск? — слышен откуда-то из снега приглушенный голос.
— Мир! — отвечает, с трудом переводя дух, Остапчук и сбрасывает с себя ношу. — Отзыв?
— Москва! — отвечает приглушенно невидимый.
Тут другие разведчики берут связанного немецкого солдата и несут в штаб. За ним устало передвигает ноги Остапчук. Он снял с головы ушанку. Пар идет от него, как от загнанной лошади.
Так называемые социально-демографические данные пленного выяснены. Номер части также. Пленный не лжет: передо мной его солдатская книжка. Наконец, задаю вопрос о численном составе его гренадерского полка, поддерживающей артиллерии, местах расположения огневых точек. Пленный молчит. Вопрос задается вторично. Пленный молчит.
— Разрешите, товарищ майор,- говорит угрюмо Остапчук,- я фрица приведу в чувство.
Но командир полка строго смотрит на разведчика.
— Идите отдыхать,- приказывает он, и разведчики удаляются.
— Будете ли вы отвечать? — спокойно произносит майор и поднимается с ящика из-под снарядов. Он подходит к пленному и в упор смотрит на него.
— Я прошу разрешения задать один вопрос,- говорят пленный.
Его первый страх уже прошел. Он чувствует себя не так напряженно, как несколько минут назад.
— Здесь задает вопросы только старший русский офицер,- отвечаю я,- извольте выполнять его приказание.
— Пусть задаст,- отрывисто бросает Алексеев.
— Вам разрешено задать вопрос,- перевожу я.
— Когда меня сюда тащил, как овцу, ваш господин солдат,- говорит пленный,- у него часовой спросил пропуск. Я понял это, потому, что и сам солдат, хотя стал им недавно, Я.- токарь. Вот мои руки.
Он показывает грязные, давно не мытые ладони, с большими и твердыми желтыми мозолями.
— Перед тем, как попасть под Москву, я воевал на Украине и узнал несколько ваших слов. Правильно ли я понял пароль, унд фельдруф, пропуск и отзыв? Москва и мир? Мир — это фриден?
Я утвердительно киваю головой.
— Так вот мой вопрос, господин офицер: как же в такое лихое время пропуск может гласить о мире?
Он выжидательно глядит на меня, потом переводит глаза на майора.
— Вы, оказывается, с головой,- неожиданно потеплевшим голосом говорит командир полка.- Знайте же: среди нас нет никого, кто не стоял бы сейчас за войну до полной нашей победы, но мы — мирные люди. Мы защищаем нашу землю, наши семьи, наше народное богатство. Не мы нападали на вас. Эго Гитлер вероломно двинул на нашу страну свои войска. Но поднявший меч от меча и погибнет. Пусть все, держащие за пазухой разбойничий нож, помнят об этом.
Я агроном, ставший военным, потому что этого, оказывается, захотел Гитлер. Да, мы за мир, были и будем за мир. Мы хотим, чтобы и ваша страна была всегда за это же, чтобы весь мир был только за это. Чтобы земля цвела в посевах, а не была растерзана бомбами, чтобы в реках текла прозрачная вода, а не кровь, чтоб ночь не разрывалась проклятыми ракетами, чтоб матери и жены были всегда спокойны за своих близких.
Я взглянул на пленного. На бледном до этого лице его выступили красные пятна. Подбородок чуть заметно дрожал. Он стоял с закрытыми глазами, будто не решаясь поверить.
Майор рукавом шинели вытер выступивший на лбу пот. Потом вытащил из кармана платок, провел по лицу.
— Все матери и жены,- добавил он совсем тихо.- И ваши, Вальтер, и мои…
— Дайте слово офицера, что это правда,- глухо сказал пленный, широко раскрыв мигающие исступленные глаза.
Я прочел в них тоску, и мольбу, и надежду.
— Я даю еще более веское слово,- торжественно, как присягу произнес майор,- слово коммуниста.
— Товарищ майор Алексеев,- в землянку просунулась голова ординарца,- вас к телефону требует генерал.
Командир полка вышел. Пленный стал давать показания…
У соседей хлопнула дверь. Вздрогнув, я очнулся от воспоминаний. Снова я был у себя дома, в Москве, в своей комнате. Сидел в пальто на стуле. На коленях лежал раскрытый немецкий журнал.
«Заветное слово «мир» и не менее заветное — «Москва», — писал в конце статьи Вальтер, — были не только пропуском в расположение русских войск. Они послужили мне пропуском и в сегодняшнюю жизнь Демократической Германии, борющейся за мир».
Читать дальше