Александр Чаковский - Блокада. Том 2

— Ошибки подсчитывать после войны будем, — пробурчал Королев.

— Я-то уж не буду, — безнадежно вымолвил Губарев.

Королев просунул куда-то в глубь своих бесчисленных одежек руку, вытащил старинные карманные часы, взглянул на них и сухо сказал:

— Ладно, приступим к делу. Я к тебе по поручению парткома явился. У тебя партбилет при себе?

— Чего? — удивленно и вместе с тем встревоженно переспросил Губарев.

— Партбилет, говорю, где хранишь? — громче повторил Королев.

— При себе, где же еще?! — ответил Губарев, инстинктивно поднося руку к груди.

— Может, мне сдашь?

— Это еще чего? — угрожающе, внезапно окрепшим голосом проговорил Губарев.

— Ну чего-чего… Ты же на тот свет собрался, квартира пустая…

— Живой я еще, живой! — воскликнул Губарев. — Пока жив, никто права не имеет… — И повернулся спиной к Королеву, прижав ладони к груди.

— Да ты чего взбеленился-то, Маркелыч? — со спокойной усмешкой спросил Королев. — Что я, насильно, что ли, отбирать буду? Нет у меня таких прав. А вот удостовериться, что билет при тебе и насчет взносов — это мое право как члена парткома. Ну, давай покажи!

Губарев медленно перевернулся на спину и недоверчиво взглянул на Королева.

— …Ты чего задумал, Максимыч? — почти прошептал он.

— Ничего я не задумал. Проверю взносы и отдам, — твердо ответил Королев.

— Ну… — произнес Губарев, — ну… — И стал медленно расстегивать ватник.

Вытащил партбилет и нерешительно протянул Королеву. Потом приподнялся, спустил ноги с постели и сел, готовый в любой момент выхватить партбилет обратно.

Делая вид, что ничего не замечает, Королев отошел к столу, раскрыл партбилет и при свете коптилки медленно прочел вслух:

— «Губарев Василий Маркелович… год рождения тысяча восемьсот девяносто пятый. Время вступления в партию — тысяча девятьсот шестнадцатый…» Все верно.

Он перелистал странички партбилета, закрыл его и сказал:

— И со взносами более или менее в норме — по сентябрь включительно… Пора за октябрь — ноябрь платить.

— Давай сюда! — резко сказал Губарев и встал с постели. Пошатнулся, но устоял на ногах.

— Слушай, Маркелыч, а ты не помнишь, как старые партбилеты выглядели? — неожиданно спросил Королев. — Хочу вспомнить и не могу. Память стариковская. Ты помоложе…

— Какие старые? — не спуская настороженного взгляда с Королева, переспросил Губарев.

— Ну какие, какие! После Октябрьской членам партии новые выдали, в том числе и нам с тобой. А вот какие до этого были, ну, после Февральской?

— Не помнишь? — задумчиво проговорил Губарев. — А я помню. Красные такие. Четвертушка картона.

— А куда же марки-то клеили?

— Ты и впрямь постарел, Максимыч, — пожал плечами Губарев. — На обороте клеточки были… Там районный казначей и отмечал. А марки уж потом ввели, после обмена.

— Верно, — усмехнулся Королев. — Хорошая у тебя, выходит, память, Василий Маркелыч. Все, значит, помнишь. И как в партию вступал, и как Юденича бил, и как с продотрядами в Поволжье ездил, и как завод после разрухи восстанавливал… все помнишь, а?

— Ну, помню… — угрюмо произнес Губарев, все еще не понимая, куда клонит Королев.

— Значит, все помнишь… Но вот одно забыл. Что коммунисты во время войны не умирают в постелях. В бою, у станка — да! Но лежать и ждать смерти?!

Губарев молчал.

— Держи, — сказал Королев, возвращая ему партбилет.

Губарев взял его.

И тогда Королев, положив руку на плечо Губарева, тихо продолжил:

— Вася! Друг! Партия тебя зовет! На завод зовет! С партбилетом, если уж умирать, то на посту положено, так ведь нас учили? И мы молодых так учим! А у тебя что же получается? В постели?!

Губарев запрятал партбилет под ватник.

— Не дойду я, Ваня, — с сомнением проговорил он.

— Дойдешь! — убежденно сказал Королев. — Слушай, — неожиданно для самого себя добавил он, — я тебе сейчас сухой паек выдам. Вот, держи!

И, сунув руку в карман, вытащил один из сухарей, предназначенных жене.

— Ты… ты… — делая шаг назад, пробормотал Губарев, — это… как? От себя отрываешь?

— В благотворители не записывался, — нарочито грубо ответил Королев, — да и капиталами не располагаю. Это… тебе партком посылает. Ну, бери!

Губарев схватил сухарь и впился в него зубами. Откусил кусок, проглотил, почти не разжевывая, и вдруг опустил руку.

— Прости, Ваня, — сказал он виновато. — Как зверь на еду кидаюсь. Отощал.

— Жуй, не стесняйся. А я пойду. Мне еще жену проведать надо. — Помолчал и, глядя в глаза Губареву, спросил: — Завтра придешь?