Герман Нагаев - Второй фронт

Накануне Октябрьского праздника, когда был объявлен выходной, Егор пришел с завода радостный и довольный тем, что из цеха вышло сразу три танка.

Поужинав, он сразу лег спать и проснулся поздно утром. Еще не открывая глаз, но помня, что ему сегодня не идти на завод, он сладко потянулся и вдруг ощутил в себе прилив жизненных сил, молодость, энергию.

— Таня, Таня! — радостно прошептал он и, потянувшись к ее кровати, открыл глаза.

Кровать оказалась прибранной, и Татьяны не было в комнате. Но, услышав на кухне его шепот, она вошла, присела рядом на кушетку, взяла его шершавую руку и подняла к губам.

— Таня, Танюша! Ты меня еще не разлюбила? — спросил он и, не дожидаясь ответа, обнял и притянул ее к себе. — Знаешь, милая, я, кажется, воскрес из мертвых.

Татьяна вспыхнула от радости и, улыбнувшись, крепко поцеловала его.

— Я очень рада, Егор. Но нас уже зовут завтракать.

— Как? Сейчас? Ведь сегодня же праздник?

— Уже одиннадцать… Вставай, милый, ждут…

За завтраком, узнав, что привезли Максима, Егор возликовал душой и всех потащил в госпиталь…

Весь день и вечер Егор был в приподнятом настроении, шутил, играл с Вадиком и Сашей в домино и смотрел на Татьяну веселыми, ожившими глазами.

Татьяна все эти дни жила в большой тревоге и страхе за Егора. Ей казалось, что он чем-то серьезно болен. Она видела, чувствовала, что он страдает, и ничем не могла помочь. Ей было жаль Егора. Это чувство жалости к нему переполняло ее душу и было сильнее любви. «Ведь там дошли до полного истощения и здесь работают на износ… Ведь так и умереть недолго… А что будет, если он действительно умрет?..» Татьяна отмахивалась от этой путающей мысли и все больше и чате вспоминала малинские счастливые дни.

Поселившийся было в ее сердце образ благополучного счастливчика Колесникова стал тускнеть и меркнуть. А когда Татьяна сегодня утром увидела повеселевшего, ожившего Егора, ей вдруг представилось, что она верила в эту перемену и ждала, упорно ждала счастливого часа…

В этот праздничный день к ней словно вернулось прежнее чувство.

Ужин был скромный, но радостный. Все были счастливы от свидания с Максимом. Полина Андреевна, уложив Вадика, опять вернулась за стол. Все выпили наливки и еще долго сидели за разговорами.

Когда Егор, о чем-то совещавшийся с отцом, вошел в свою комнату, Татьяна бросилась к нему, горячо обняла.

Через ее плечо он увидел, что на этот раз она постелила ему рядом с собой…

Остывший шабот — массивный стальной монолит был поднят из ямы мостовым краном, осмотрен комиссией специалистов и на стальных листах тракторами перетащен во второй кузнечный цех, где его временно установили на бетонных плитах. В могучем теле шабота предстояло просверлить несколько параллельных и наклонных отверстий.

— Выродили чадо — теперь мучайся с ним, — шутливо и в то же время озабоченно сказал Махов, собравший для совета специалистов. — Неужели эту махину придется тащить в ремонтно-механический, где есть расточные станки?

— Легче станки приволочь сюда и приспособить их на месте, — посоветовал кто-то из инженеров.

— Верно, сподручней будет, — поддержал мастер Клейменов.

— Ладно. Так и сделаем, — одобрил Махов и попросил двух инженеров подыскать в цехах необходимые станки.

В тот же день из ремонтно-механического приволокли расточный станок с горизонтальным шпинделем, а из инструментального — радиально-сверлильный, с поворотным шпинделем.

Станки установили на временных фундаментах и пригласили лучших североградских расточников. Работа велась в две смены…

Как-то поздно вечером, когда горизонтальные отверстия уже были готовы и старый расточник Апухтин заканчивал сверление последнего наклонного отверстия, к его станку подошел Махов с плотным человеком в черной кожанке и пыжиковой шапке.

Апухтин — жилистый человек с длинным носом на исхудавшем лице — сосредоточенно делал свое дело.

— Здравствуй, Тихон Семенович! — крикнул человек в кожанке, подойдя вплотную к станку.

Апухтин, услышав свое имя, слегка повернул голову и по седым вискам и темным густым бровям узнал наркома.

Остановив станок, он спрыгнул с подставки.

— Здравствуйте, товарищ нарком.

— Вижу, заканчиваешь сверление?

— Да, товарищ нарком, заканчиваю.

— Как семья — не голодаете?

— Теперь ничего. Спасибо. Понемногу приходим в себя.

— Хорошо. Продолжай, Тихон Семенович! Поговорим в другой раз.